И всё-таки Мирка его раздражала: слишком шумлива, зачастую беспардонна, громкий бесцеремонный голос, неумение поддержать беседу, приземлённость. Манеры жены были вульгарны, она практически ничего не читала, ничем, кроме сплетен и материальных благ не интересовалась. Рафе так иногда хотелось бы с кем-то поговорить «за жизнь», поделиться своими мыслями, обсудить книги, но Мирка для этого не годилась. Она была его нянькой, домоправительницей, женой, с которой он спал, но… разве этого было достаточно? Рафа знал, что женился, как дядя Лёля говорил, на «мать-сыра-земля», которая рвалась в свой деревенский дом сажать картошку и окучивать огурцы. Мирка гордо рассказывала ему вечером, что ей обещали достать югославский сервиз. Наконец она его приносила, а Рафа не мог из себя выдавить ни слова восхищения. Ему было откровенно скучно с ней, временами он её даже стыдился. В Москву, например, никогда не брал. Как они хорошо сидели с сестрой на её кухне. Дяди Лёли уже несколько лет не было в живых, но в его семье ему было по-прежнему хорошо: неяркий свет, жаркое… то самое, еврейское, с вкусным естественным соусом, которым сестра обильно поливала жареную мацу. Он говорил и говорил, подходил к пианино, что-то наигрывал, они смеялись своим шуткам. Ну при чём там была Мирка? Сейчас бы ржала, как лошадь, и все бы делали вид, что им тоже безумно весело. Рафа бы чувствовал, что Мирка в Москве не «своя», но ради него её принимают. Только ради него. К тому же здесь никто не забыл про бабушку. Его-то давно, наверное, простили, а Мирка, эта гойка, была во всём виновата.

Было ещё кое-что за что он винил Мирку, хотя понимал, что не всё тут было её виной. Сашка, их единственный сын. Другого не случилось. Мирка забеременела вновь, когда Сашке было лет пять. Срок был ещё небольшой, конец четвёртого месяца, может чуть больше. Живот уже начинал вырисовываться. Они жили ещё на старой квартире на Ереванской, на втором этаже. Сашка был в саду, а Мирка пораньше пришла с работы. Ранним летним вечером Рафа как раз входил во двор, держа за руку сына, которого он забрал из сада. Мира спускалась по крутой лестнице во двор вылить помойное ведро. Ведро было в левой руке, а правой она держалась за старые перила. Рафа помахал ей рукой и крикнул: «Ну зачем ты… я бы сам сходил». Только он ей это сказал, как Миркина нога соскользнула, и она неловко упала на спину. Ведро разлилось, грязная вода с мочой и пищевыми отбросами разлилась по всей лестнице, Мира пыталась удержаться на месте, но не смогла. Рафа видел её падение, как в замедленной съёмке: её расставленные ноги скользят вниз, одна чуть согнута в колене, голова бьётся о ступени, и слышен грохот падающего ведра, катящегося быстрее Мириного тела. На скользких помоях её тащило вниз, почти до самой земли. Рафка бросился к ней. Мирка лежала, покрытая вонючей жижей и тихо стонала. «Ты как, ничего? Ничего не сломала?» — повторял он. Мирка приподнялась, а потом с трудом начала подниматься в квартиру. «Нагрей мне воды. Я должна помыться», — тихо сказала она. Рафа засуетился, Мирка вымылась, но было видно, что ей нехорошо. «Тебе больно, больно? Скажи, где болит?» — не мог успокоиться Рафа. «Да нигде у меня не болит. Просто мне надо полежать». Мира была странно тиха. Через пару часов она его позвала и показала красное пятно на простыне. «Рафочка, мне надо в больницу. Видишь? У меня выкидыш в ходу», — грустно сказала она. Поздний травматический выкидыш как следствие сотрясения стенок брюшины. Больше она ни разу не забеременела, как они не старались. Жаль, Рафа хотел ещё ребёнка.

Он сам был у родителей единственным сыном и у него тоже — единственный сын. Когда-то в детстве он у мамы спрашивал, почему у него нет брата или сестры. «Мы с папой работали много», — отвечала мама. Ну что за ответ, который ничего не объяснял. Все работали, и что? Сейчас Рафе казалось, что это из-за отца мать не стала больше рожать. Он не хотел. Хотя почему он так был в этом уверен? Может, мать тоже не хотела больше напрягаться. Мать его назвала в честь дедушки Рафаила, а он сына назвал Сашей, как бабушкиного мужа звали. Наверное, хотел бабушке приятное сделать. Интересно оценила она или нет? Он же даже этого дедушку Сашу и не помнил совсем. И вообще всем было известно, что дедушка — Хаим, а никакой не Александр. Мамина семья сильно русифицировалась, хотя и не сразу. Маму назвали Голдой, а она потом была всю жизнь Зиной. Зинаидой Александровной ведь проще быть, чем Голдой Хаимовной. А вот отец так и остался Наумом Зиновьевичем, и ничего. У него сын родился, а бабушка ни разу его не видела. Так она в Горький никогда больше не приехала. Как-то это неправильно, но что делать! Даже и сейчас, когда с бабушкиной смерти уже прошло так много лет, Рафа не мог придумать никакой альтернативы своему поступку. Ему так хотелось считать себя невиновным. Когда он женился и родился Сашка, он прожили с родителями недолго, хотя два года — это не так уж и мало.

Отец получил для себя квартиру и привёл туда ту тётку, с которой открыто, никого не стесняясь, жил. Когда Рафа об этом проживании втроём вспоминал, он приходил в ярость: как отец мог! Бедная мама! С другой стороны, маме, скорее всего, было всё равно, она жила в своём мире, а отцу, конечно, было нелегко с больной женой. Он так долго нёс свой крест, устал, то есть, разумеется, у него был свой резон. У Рафы были претензии не к тому, что отец имел гражданскую жену и у него хватило мужества не скрывать её, его бесил его конкретный выбор. Подругу отца он даже не мог назвать женщиной, она была тёткой, простецкой, неумной, необразованной, совершенно не их круга. И где отец её только нашел? Кто она была? Нянечка, медсестра? Это же надо было так низко пасть! Притащил в дом эту не такую уж молодую бабу. Сначала никто и не понял: тётка была представлена как домработница. Ну правильно, домработница стирала, готовила, убирала. А на самом деле папочка начал ездить с домработницей на курорты, поместив маму в больницу. Стыд какой! Родственники помалкивали, открыто не осуждали, дескать «бедный Наум», но судачили за их спинами. Как всё это было неприлично, дурновкусно, как дядя Лёля говорил, «моветон».

А мама кашляла всё сильнее, отец не покупал ей папирос, мама страшно мучилась от желания курить, а потом умерла. Наверное, рак лёгких недиагностированный. Лечить её было ни к чему, да и бесполезно. К тому же Рафа был в этом уверен, отец вовсе и не хотел продлевать матери жизнь. Она давно была для него обузой. Когда они уже жили в собственной квартире, он же мог напоследок сам мать к себе взять, но не взял же. Какое он теперь имел право осуждать отца?

Он много работал, делал карьеру. А что, карьера у него вполне заладилась: главный инженер колоссального, союзного значения завода. Вот кем он стал. Не сразу, конечно. Сначала работал в КБ, а потом стал секретарём партбюро всего предприятия. Не ожидал, что ему предложат. Это же особая должность, её занимает человек, кандидатура которого обсуждается на бюро обкома. Предложили, причём, конечно, «освобождённым», а он согласился, но поставил условие: уйдёт на понижение, будет заместителем главного инженера, но работы не оставит. Он тогда, правда, работал как вол: авралы в конце кварталов, план, новые разработки, поездки в Москву на коллегии министерства, заседания обкома… Мирка с Сашкой его редко видели. На Мирку-то наплевать, куда бы она делась, а вот Сашку он упустил.

Рафа тяжело вздохнул. Сынок у них получился очень хорошенький. Мирка его долго не стригла, и на их мальчика с длинными каштановыми кудряшками все обращали внимание. У Рафы к ребёнку-херувиму было двойственное отношение: конечно, он и сам видел, что мальчонка красивый, кареглазый, с правильным прямым носиком, копна кудрявых волос… но в этой ангельской красоте было всё-таки что-то девчачье. Сколько раз он Мирке говорил: «Постриги его, хватит наряжать как куклу». Мирка чуть ли не каждый месяц водила сына в фотоателье и там, как когда-то его самого, мальчишку запечатлевали то в матроске, то в новом свитере, то на коняшке, то с паровозиком в руках. Мира сына боготворила и считала его сущим маленьким королевичем. В младших классах Саша учился хорошо, даже был отличником. И ребята его любили и учителя. Весёлый, с юмором, лёгкого нрава — как он мог не нравиться? Они с Мирой и не заметили в какой момент «лёгкий нрав» перерос в легкомыслие, легковесность, милый беззлобный эгоизм. Саша превратился в очаровательного шалопая, как раньше говорили «вертопраха», в бездельника, пустозвона и верхогляда. В 15–16 лет в старших классах Саша не особо представлял себе, кем он хочет стать. То есть он говорил, что хочет ехать в Москву поступать в институт международных отношений. При этом он даже не выяснял, что туда нужно сдавать, какие там требования. И хотя он заканчивал спецшколу, его английского вряд ли хватило бы для поступления, не говоря уж о какой-нибудь географии. Рафа узнал, что для поступления нужна рекомендация райкома комсомола, которую он ему бы обеспечил, да только учёба на «дипломата» казалась ему самому дурацкой блажью. Да и поступил бы он туда вообще, будучи родом из режимного города? Может и нет. Попробует, не поступит, а там — армия. Сашке следовало поступать в «его» ВУЗ, становиться инженером-механиком, а там он его сам устроит на завод. «Нет, я не хочу быть инженером!» — кричал Сашка. Рафка не возражал, прекрасно зная, что никуда сын не денется и поступит, куда он ему скажет. Вслух он реагировал так: «Ну, что ж… хочешь в МГИМО? Готовься!» Сашка не готовился, у него не было времени, он гулял… Ох уж эти загулы! Девки его на руках носили, сами в руки шли, всё время звонили, то одна то другая. «Можно Сашу? А Саша дома? Позовите, пожалуйста, Сашу… Его нет? Простите, ничего не надо передавать. Передайте, что звонила… Вика… Таня… Наташа…» Они передавали, но Сашка только ухмылялся и про девушек родителям не рассказывал. Поступил он, конечно, в институт отцовский, и став студентом, уже не считал нужным каждый день ночевать дома. Рафа бушевал, но сделать с сыном ничего не мог. «Не доведут его девки до добра», — думал он, в глубине души немного Сашке завидуя, что он «ходок», а он в его возрасте таким быть боялся, хотя, наверное, мог бы. Получалось, что он отца боялся, а Саша его вовсе не боится. «Чего-то во мне недостаёт по сравнению с отцом», — тоскливо думал Рафа.