Впрочем, девушки — это было ещё полбеды. Настоящей бедой стала фарца. Сашка неожиданно выказал недюжинные деловые качества. Приторговывал американскими джинсами, дисками, электроникой. Один раз крупно попался, и Рафе пришлось использовать все свои связи, чтобы сын не попал под суд. Срок бы может и не дали, дали бы «условно», но всё равно была бы судимость. Ну что у него за дрянь получилась, что за сволочь! Подонок растёт, мерзавец! В институте Саша отнюдь не блистал, но на завод его взяли групповым инженером-технологом. И тут началось… Саша работал плохо: ленился и халтурил, что само по себе было стыдно. Но истинная гадость был в том, что сын плохо работал, потому что был тупым, позорно тупым. В КБ коллеги, Рафины друзья, Сашку буквально за ручку водили, но он всё равно умудрялся принимать какие-то решения, одно глупее другого. Потом «старшим товарищам» приходилось всё расхлебывать. Рафе о «подвигах» старались не рассказывать, но он всё равно узнавал, и тогда коллеги пытались Сашку оправдать, объяснить его промахи отсутствием опыта. Да, опыта не было, а ещё не было ни хватки, ни желания учиться, ни способностей. «Не будет из него специалиста. Какой позор! И это мой сын». Рафка был разочарован. Ему казалось, что сын перебесится, возьмётся за ум, но теперь ему стало очевидно, что не возьмётся, не за что браться: ума нет! Саша отпустил усики, купил чёрную кожаную куртку и шлялся по кафе и ресторанам, где, у Рафы было такое подозрение, за него платили другие. Тьфу, за него самого никто сроду на заплатил, Рафа счёл бы это бесчестьем, а Сашка считал нормальным. «Ну, пап, они же сами предлагают. Я же не прошу». Душка Сашенька, всеобщий любимец, не нравился, похоже, только своему отцу.

Рафа помнил, что на какое-то время его настроение насчёт сына улучшилось, потому что мерзавец ни с того ни с сего женился. Всех его девушек Рафа всегда считал не бог весть чем. Разве нормальная серьёзная девчонка будет иметь дело с его сыном? Нет, конечно. А тут у шаромыжника, не платящего за еду, появилась медичка по имени Оля. Только выпустилась из Меда. Молодой доктор. В Рафе всегда сидел интерес к медицине и врачам. Может и надо было ему идти в эту область, но не пошёл, то ли отцу назло, то ли чтобы сделать как дядя Лёля. Сколько они там встречались, Рафа понятия не имел, но тут девушка была приведена в дом и объявлена невестой.

— Как она тебе? Считаешь она симпатичная? — Мирка как всегда думала о пустяках. — Мир, лишь бы она была умной! Хоть кто-то у них в семье будет умным! — отвечал Рафа.

— Что ты имеешь в виду, хоть кто-то?

— Мир, я имею в виду, что твой сын — дурак. — Рафа в таких случаях всегда говорил «твой сын».

— Да что ты против него имеешь?

— Ничего не имею. Просто он весь в тебя, и мне жаль, что это так.

Мирка молчала, предпочитая не продолжать этот бессмысленный разговор, который не мог кончиться ничем хорошим. Понятное дело, Сашенька не такой умный, как Рафуля, но… у него есть достоинства: он — добрый. Мирка не понимала, что сын не добрый, а просто безвольный и ему на всё наплевать. Рафа не мог не признать, что Оля — очень приятная девушка, умная, образованная, работящая, красивая, с хорошей фигурой.

В общем выбор сына он полностью одобрял, хотя так никогда ему прямо об этом и не сказал. Он тогда радовался, надеялся, что Сашка образумится.

А вот на свадьбе он вёл себя плохо и делал это нарочно. Собрались в ресторане, целый зал заказали. Пришли все горьковские родственники, тётушка консерваторская, все сотрудники, друзья. Да что тут говорить — цвет города. Он москвичей тоже приглашал, но они никто не приехали. Он так почему-то и знал. Олины родители и родственники тоже пришли. Ну дал же бог родственничков! Колхоз «Красный лапоть». Толстые тётки в коротких обтягивающих жир платьях, дядьки с красными испитыми рожами. Все быстро напились, откуда-то взялся гармонист, тётки с дядьками пошли плясать, отбивали каблуками паркет, ходили в присядку, песни принялись орать. Какое-то зерно под ноги сыпали. Потом кричали: «Горько!» Сашка, тоже пьяненький, вставал, целовал жену, и они вслух считали. Олина семья — это были другие люди, колхозники, деревенщина, гопота. Рафа брезгливо кривил губы, не стал говорить тост, не пошёл танцевать с матерью невесты, хотя с ним было договорено, что он её пригласит, когда Олин папаша пригласит Мирку. Когда папаша присел к нему за стол и стал рассказывать анекдот, Рафа демонстративно, не дослушав, встал и отошёл прочь. Он сам женился на деревенской, и сын сделал то же самое. Да что же с ними не так? Какой-то злой рок!

После ресторана они с Миркой лежали в постели, и она попыталась обсудить с ним событие, он грубо её прервал и объявил, чтобы впредь они его никогда не заставляли встречаться с «этими». Он не хочет и не будет… Мирка, как обычно, промолчала, не желая его растравлять. «Ты только Сашке ничего не говори о её родителях. Ладно?» — попросила она его. «Нет уж, я скажу. Не затыкай мне рот. Я ему скажу про эти квасные рожи…» Рафа хорохорился, но и сам знал, что вряд ли будет поднимать в дальнейшем эту болезненную тему.

Вскоре у молодых родилась Катенька, и рождение внучки полностью примирило Рафу с действительностью. Какая разница, какой у него сын, главное — Катенька. Оля нашла неплохую работу в главной городской больнице, а Сашка уволился с завода и начал какой-то бизнес «купи-продай». Это было полное поражение, крушение Рафиных планов, но может тот факт, что Сашка перестал его на заводе позорить, и был настоящим благом. Кто знает.

Единственное, что отвлекало Рафу от Катеньки — это ухудшающееся здоровье. К тому, что он не мог иметь теперь жену, он относился спокойно. Она уже тоже немолодая, обойдётся, на себе он давно поставил крест. Нет и ладно, курить бросить он не мог, мелкие сосуды, от которых и зависит эрекция, были ни к чёрту. Об этой проблеме, кроме Мирки, никто не знал. Настоящей проблемой стали ноги. При ходьбе они нестерпимо болели, особенно при подъёме по лестнице. Боль… ходьба… отдых… ходьба… боль. Он давно к этому привык. Артерии не справлялись со своей работой. С годами боль ощущалась всё выше, приближалась к сердцу. Врачи предупреждали его, что может развиться гангрена, приводили примеры кошмарных ампутаций. Но Рафа почему-то всегда знал, что он до этого не доживёт.

Диагноз болезни Крона ему поставили уже давно. Начались ночные поносы, систематические боли в животе. Он стал просыпаться ночью весь в поту, бежал в туалет, а потом на дрожащих от слабости ногах возвращался в постель и долго не мог заснуть. На работе он мучился от тупых болей во вздувшемся животе. Мирка успокаивала его, что симптоматика не похожа на рак. Врачи сначала ставили неспецифический язвенный колит. Рафа ходил в библиотеку и про колит всё прочёл. Странно, что в его каловых массах никогда не было видно крови, а при колите — это симптом. Сначала ремиссии наступали часто и продолжались долго. Когда живот стал болеть практически постоянно, врачи настояли на колоноскопии, которая по тем временам проводилась только в областной больнице. Колоноскопия выявила в кишках типичный рисунок «булыжной мостовой», язвы по всей слизистой, с полным вовлечением всего дистального отдела подвздошной кишки. Воспаление захватило все слои. Было, Рафа теперь понимал все термины, трансмуральным. Когда он узнал, что у него Крон, а не рак, он даже обрадовался. Мирка тоже его утешала, говорила, что надо лечиться, бороться, соблюдать режим. Ну, он и соблюдал: ничего жирного, жареного, острого, спиртное тоже нельзя. Каши, постные супы, вываренное мясо. Послушно принимал кортикостероиды, от которых опухало лицо. Рафа настолько досконально знал течение болезни Крона, что был совершенно уверен, что его не минуют осложнения. По статистике 60 % больных после 10 лет нуждаются в хирургическом лечении. Он и не сомневался в своём «еврейском счастье». В прямой кишке образовалась фистула, парапроктит. Это тупая боль в прямой кишке его давно беспокоила, она делалась то хуже, то лучше. Полностью гнойник не проходил, повышалась температура, болел уже весь низ живота и поясница. Всё это сопровождалось слабостью и головной болью. Гнойник иногда вскрывался и тогда наступала ремиссия, Рафе становилось легче. Пару лет назад всё стало так плохо, что Рафе предложили операцию. Сказали, что ему будет гораздо легче жить. Надо было ему делать эту операцию гораздо раньше. Теперь пришлось выводить открытый конец ободочной кишки на переднюю брюшную стенку. Колостомия — самая унизительная операция на свете. «Теперь моя задница на животе», — так Рафа горько над собой иронизировал. Легче ему стало жить или нет — это был большой вопрос. Человек ко всему привыкает, можно и к мешку с калом привыкнуть, но… за что ему всё это? Лучше бы он сразу умер. Рафа прекрасно знал, что лет через пять ему может понадобиться повторная операция.