Пример с ВЪКОУПЬ одновременно показывает нам и исчезновение фонемы [ъ] из восточнославянского языка. Другие примеры подобного рода: КЪДЬ – где, СЪДЪСЬ – здесь, НОЖЬКА – ножка и т. д. Исчезновению редуцированных способствовала их краткость. В результате многосложные слова могли становиться односложными (ДЬНЬСЬ – днесь «сегодня»; КЪНАЗЬ – князь). Очевидно, здесь сказался общеязыковой закон экономии.
В этом случае речь идёт о замене в слове одного звука другим. На примере истории восточнославянского слова ВЪКОУПЬ мы видим замену [в] на [ф]. В примерах, данных выше, мы наблюдаем здесь и другие качественные изменения звуков: [к] – [г], [с] – [з], [ж] – [ш] и т. п.
Еврейское имя «Ioan» превратилось у нас в «Иван». А вот пример из «Тихого Дона» М.А. Шолохова: «Игнат… на вот тебе свиную гузку. Скусная» (ч. 5, гл. 26). «Скусная» – «вкусная». Мы видим здесь замену литературного [ф] на диалектный [с]. Пример другой замены из этой же книги: ослобонил вместо освободил.
Весьма заметным в истории русского языка в его ранний период развития был переход [ы] в [и] после заднеязычных [г], [к], [х]. Если наши предки до этого перехода говорили Кыев, богыни, хытрость и т. д., то после него: Киев, богини, хитрость. В украинском языке переход [ы] в [и] застрял на середине. Вот почему украинский звук [и] шире русского.
Пример из романских языков: перевод [b] – [v]: habere «иметь» (лат.) – avoir (фр.), avere (um.). [V] в слове «варвар» – того же происхождения.
Количественные изменения звуков могут приводить к качественным и наоборот. Так, падение редуцированных в восточнославянском (количественное изменение), как мы видели, способствовало переходу [в] в [ф] (качественное изменение). Но это качественное изменение привело к количественному – появлению звука [ф].
Звуковые изменения, происходящие в языке, могут быть значительными (системными) и незначительными. В первом случае мы имеем дело с фонетическими законами, а во втором – с фонетическими закономерностями. Первые основательно перелицовывают всю фонетическую систему данного языка, а другие лишь некоторую её часть.
Понятие звукового закона появилось на лингвистическом небосклоне ещё во второй половине XIX в. Особенно активно оно обсуждалось в рамках того направления в немецком языкознании, которое получило название младограмматизма. Самые горячие головы из этого направления настаивали на полном сходстве между языковыми законами и природными. В их среде и был сформулирован фонетический закон, который звучит так: один и тот же звук в одних и тех же фонетических условиях в данный промежуток времени и на данной территории изменяется одинаковым образом во всех словах, где он встречается.
Главой младограмматизма считают Германа Пауля, который в своей книге «Принципы истории языка» (1880) не настаивал на полном сходстве языковых (в частности, фонетических) законов с природными. Он считал, что языковые законы отличаются от природных существенным образом: они – продукт человеческой деятельности, а человек – существо субъективное, а следовательно, среди строгих правил, которым подчиняется язык, он часто допускал исключения из них (вспомните о глаголах правильных и неправильных). Кроме того, в отличие от законов природы, языковые законы привязаны к определённому времени и ограничены теми или иными языками. Вот почему Г. Пауль был склонен говорить не о законах в языке, а лишь о принципах, тем самым он поставил под сомнение само понятие звукового закона.
Ещё дальше Г. Пауля в отрицании фонетических законов ушёл И.А. Бодуэн де Куртенэ. Он писал: «Нет никаких „звуковых законов“» или «Понятие „звуковых законов“ должно быть окончательно отброшено языкознанием» (Даниленко В.П. История русского языкознания. М., 2009. С. 134). Но в более зрелые годы он перешёл на сторону тех, кто признавал фонетические и другие законы, действующие в языке. Правда, если немецкие языковеды уподобляли языковые законы природным, интерпретируя их как законы естествознания, то И.А. Бодуэн де Куртенэ стал подходить к решению проблемы языкового закона с точки зрения психологии и социологии. Языковые законы, с его точки зрения, имеют не физическую, а психическую и социальную природу. Отсюда их менее жёсткий характер по сравнению с природными законами. Вот почему, по словам учёного, предсказания языковеда далеко не так точны, как предсказания астронома. В качестве примера языкового закона исследователь приводил закон, состоящий в том, что звук или созвучие более трудное заменяется со временем на звук или созвучие более лёгкие. Другой пример: из более конкретных представлений, отображаемых в языке, развиваются более абстрактные.
Эта позиция и стала, по существу, общепринятой в XX в. Большинство современных языковедов признаёт наличие языковых (в частности, звуковых) законов, но при этом оговаривается их более мягкий характер по сравнению с естественными законами, а во-вторых, законы в языке отличают от закономерностей в нём. Однако не так-то легко в некоторых случаях фонетический закон отличить от фонетической закономерности.
Возьмём такой пример: в книге «Введение в романскую филологию» Т.Б. Алисовой, Т.А. Репиной и М.А. Таривердиевой (М., 1982) в качестве яркого примера фонетического закона, охватившего некоторые романские языки, приводится закон замены звукосочетания [kl],находящегося в начале латинских слов, на [kj] в итальянском и румынском и [š] в португальском: лат. clavis (ключ) – ит. chiave, рум. cheie, порт. chave.
Можем ли мы согласиться с тем, что перед нами именно закон, а не закономерность? По-видимому, мы здесь имеем дело лишь с закономерностью, а не с законом, поскольку приводимые авторами учебника изменения в некоторых романских языках нельзя признать системными: они не изменили существенным образом всю звуковую систему этих языков. В качестве бесспорных фонетических законов мы можем привести закон открытого слога в праславянском, закон падения редуцированных в древнерусском, закон редукции [е] на конце слова и конечных согласных во французском, законы передвижения гласных и согласных в германских языках и т. п.
Закон открытого слога, возникший в праславянском языке, существенным образом изменил этот язык. Если до его действия он имел весьма значительное число закрытых слогов – оканчивающихся на согласный, то под его влиянием происходило их открытие: slovos – slovo, plodъn – plodъ, sunus – sуnъ «сын».
В истории восточнославянского языка, как мы уже видели, действовал закон падения редуцированных, который тоже основательно изменил внешний облик этого языка (примеры см. выше). О системном характере падения кратких [о] и [е], обозначаемых буквами Ъ (ер) и Ь (ерь), в безударной позиции весьма доказательно писал A.A. Реформатский: «Когда в XI–XII веках на почве „падения редуцированных (ъ и ь)“ перестроилась вся модель вокализма и консонантизма, гласные конвергировали, оформившись в пять единиц, а согласные выделили 12 пар, коррелятивных по твёрдости и мягкости…» (Реформатский A.A. Введение в языковедение. М., 1967. С. 491).
К числу фонетических законов, повлиявших на звуковой строй современного русского литературного языка, очевидно, следует отнести аканье. Сущность которого состоит в замене [о] на [а] в безударном положении ([галава] вместо [голова]). Сейчас уже трудно найти людей, не подчинившихся действию этого закона. Оканье осталось только в некоторых диалектах современного русского языка. Но такой образованнейший человек, как А.М. Горький, живший с 1868 по 1936 г., ещё окал. При этом нельзя сказать, что закон аканья, который распространился на весь русский литературный язык из речи москвичей, охватил в нём все безударные гласные [о]. Действию этого закона не подчинились, например, союзы «но» и «то… то» (То отвращение от жизни, то к ней безумная любовь) и междометие «ого». Ю.С. Маслов ставит в один ряд с ними и некоторые заимствования (Флобер, колье и др.), но эти примеры сейчас уже вызывают сомнение: закон аканья уже покорил и их: Фл[а]бер, к[а]лье (Маслов Ю.С. Введение в языкознание. М, 1975. С. 270).