— Я не забуду. И самое плохое во всем этом то, что я люблю Бланш и она любит меня. Дело стало затихать, но недавно вновь появилась полиция и всех взбаламутила. Из твоих слов следует, что ты рассказал о тех двух убитых девушках, и поэтому вмешательство полиции возобновилось. У меня нет к тебе претензий. Но сам видишь, что здесь делалось. Ты понимаешь что-нибудь?

— Кое-что понимаю.

— Элен Трой сказала, что Кон О’Маллей убил Дайкеса, потому что Дайкес лишил его адвокатских прав. Это неправда, Арчи. О’Маллей лишился адвокатских прав за подкуп председателя суда присяжных в одном деле. Я не имею понятия, кто донес на него суду. Это никогда уже не станет известно. Но я уверена, что осведомитель был связан с противной стороной.

Разумеется, это вызвало в бюро фантастические сплетни. Например, что Касбон написал донос, потому что О’Маллей его не любил и не хотел принимать как компаньона. Говорили также...

— Разве это имеет значение, Элеонор? — холодно спросила Долли Харритон.

— Я думаю, что имеет. Арчи должен все понять,— ответила девушка и снова обратилась ко мне.— Говорили и о других. Подозревали мистера Корригана и мистера Бриггса. И Дайкеса — что выдал старшего компаньона, так как боялся, что О’Маллей его засыплет. Я бы не удивилась, если бы и меня подозревали. Например, потому что О’Маллей не хотел купить мне новую пижаму. Время шло, дело стало забываться. Но погиб Дайкес. И все началось сначала. Не представляю, кому первому пришло в голову, что О’Маллей убил Дайкеса якобы потому, что узнал, будто тот донес о взятке. Во всяком случае, кто-то пустил эту сплетню. На этот раз было еще хуже. Все гадали, никто ничего не знал на самом деле...

— Но... Ты слышал, что себе позволила спросить Бланш? Была ли на мне пижама, когда О’Маллей исповедовался?

Девушка ждала ответа, и я утвердительно промычал.

— Ладно. О’Маллей рассказал мне несколько недель тому назад, что, вероятно, жена председателя суда присяжных написала анонимку судье и сообщила ему о взятке. На мне не было тогда пижама, потому что я не хожу в ней на работу, а разговор происходил там. Естественно, О’Маллей уже не компаньон фирмы, но приходит к нам время от времени. Бредни о том, что он убил Дайкеса, просто смешны.

— А почему ты не скажешь, что думаешь сама? — неожиданно спросила Элен Трой.— Ты уверена, что Дайкеса убил дядюшка Фред. Почему ты не скажешь об этом?

— Я никогда не говорила, Элен, что думаю так.

— Но так думаешь.

— Это я так считаю, а не она! — объявила всегда готовая к борьбе Бланш Дьюк.

— Кто такой дядюшка Фред? — включился я.

— Мой дядюшка, Фредерик Бриггс,— пояснила Элен Трой.— Они его не любят. Думают, что он написал донос, потому что О’Маллей не хотел принять его компаньоном, а Дайкес пронюхал и грозил, что расскажет О’Маллею. Вот дядюшка Фред и убрал Дайкеса, чтобы закрыть ему рот. Я уверена, Элеонор, что это твое мнение.

— Я так думаю, а не она,— повторила Бланш Дьюк.

— Опомнитесь, дорогие мои,— заговорила строгим тоном Долли Харритон.— Вы работаете в адвокатской фирме и должны понимать, что сплетни между нами — это одно, а разговор с мистером Гудвином — другое. Вы понимаете, что это клевета?

— Я ни на кого не клевещу,— ответила Элеонор и вновь посмотрела на меня.— Я .говорю тебе обо всем этом, Арчи, поскольку думаю, что ты потратил много орхидей, еды и напитков. Мистер Веллимэн —: твой клиент. Ты проводишь расследование по делу о смерти его дочери, а столько расходов несешь потому, что, по твоим предположениям, какое-то звено связывает Джоан с Леонардом Дайкесом.

Речь идет о списке имен, составленном Дайкесом и найденном в его комнате?.. Что же? Однажды вечером его мог посетить какой-то знакомый и намекнуть, что ищет псевдоним, так как хочет издать то, что сочинил.

Позднее они вместе начали выдумывать имена, и Дайкес последовательно их записал. Могло так быть, правда? Можно найти и другие варианты. Из того, что ты сообщил, следует, что единственный элемент, соединяющий Дайкеса, Джоан Веллимэн и Рэчел Абрамс,— это имя Берт Арчер.

— Нет! — возразил я живо.— Есть еще один: все трое были убиты.

Элеонор покачала головой.

— Каждый год в Нью-Йорке происходит триста убийств. Не туда идешь. Ты спровоцировал между нами ссору. Думаешь, что найдешь в ней исходную точку, но это тебе не удастся. Вот почему я рассказала тебе так много...

Мы все желаем тебе, Арчи, обнаружить убийцу тех девушек, но я повторяю: не туда идешь.

— У меня идея! — отозвалась Нина Перельман.— Давайте сложимся и наймем мистера Гудвина. Пусть расследует, кто донес на О’Маллея и убил Дайкеса. Тогда не будет никаких сомнений.

— Ерунда! — воскликнула миссис Адамс.

У Порции Лис тоже были возражения.

— Пусть лучше схватят убийц тех девушек,— предложила она.— Наймем его для этого.

— Зачем? — спросила Бланш Дьюк.— Это уже сделал мистер Веллимэн.

— Сколько надо было заплатить? — поинтересовалась Нина.

Я воздержался от ответа не потому, что почувствовал себя задетым. Попросту, чтобы уладить отношения, у меня имелось кое-что другое. Я встал со стула и подошел к боковому столику, на котором стояла большая салатница. Из записной книжки я вырвал два листка, разорвал на мелкие кусочки и деловито начал на них писать. Бланш заинтересовалась тем, что я делаю, но я не ответил на ее вопрос, а когда закончил, высыпал бумажки в салатницу и, взяв ее двумя руками, встал перед миссис Адамс.

— Будет речь,— сообщил я, а Элен Трой не закричала: «Слушайте!» — Признаюсь, что по моей вине прием постигла неудача, и я выражаю искренние соболезнования. Мне будет очень неприятно, если вы подумаете, что я выпроваживаю вас столь бесцеремонно, но я не вижу повода для дальнейшего веселья. Зато с согласия мистера Вульфа предлагаю небольшую компенсацию. В течение года, начиная с сегодняшнего дня, каждая из вас может получить по желанию три орхидеи в месяц. Они могут высылаться все сразу или по одной, а цвет мы постараемся учесть в пределах возможного.

Ответом мне был признательный шепот, а Клер Бурк-харл живо спросила:

— А можно будет срывать орхидеи самим?

— По предварительной договоренности,— ответил я.— Недавно за этим столом предложили выбрать одну из вас, чтобы выразить мне благодарность за сегодняшний вечер. Быть может, дамы желают изменить свои взгляды, но я позволю себе выдвинуть свое предложение. В этой салатнице находятся десять бумажек. Я написал на них ваши имена. А теперь попросим миссис Адамс вытащить одну бумажку. Особа, которая будет выбрана таким образом, пойдет со мной в ночной клуб «Боболи-ни», где мы будем танцевать и дурачиться. Предупреждаю, что я чрезвычайно вынослив.

— Я попрошу вынуть из салатницы бумажку с моим именем,— категорически заявила миссис Адамс.

— Если вы ее вытащите, мы повторим голосование,— возразил я.— Может быть, кто-нибудь не хочет участвовать?

— Я привыкла возвращаться домой раньше полуночи,— возразила Порция Лис...

— Нет ничего проще. Ты устанешь в половине двенадцатого.— Я поднес салатницу на уровень глаз миссис Адамс.— Прошу вас вытащить одну бумажку.

Она, по-видимому, решила, что это наиболее легкий и эффективный способ покончить с недоразумениями, секунду поколебавшись, вытащила из салатницы бумажку и положила ее на стол.

— Ция! — заявила Мейбл Мур.

Остальные бумажки я вынул из салатницы и положил в левый карман.

— Но я не могу пойти в ночной клуб в таком виде,— запротестовала Ция Лондеро.

— Но ведь это «Боболини»! — успокоил я девушку.— Соглашайся или продолжим голосование.

— Зачем? — буркнула Бланш Дьюк.— Наверняка на всех бумажках написано: Ция.

Я не стал протестовать вслух. Просто вынул из правого кармана и небрежным жестом бросил на стол девять бумажек. Но при этом подумал, что позже, в ходе вечера, может быть, сочту нужным показать Цие другие бумажки — те десять из левого кармана, которые прежде лежали в салатнице.

Обычно завтрак шефу приносит Фриц, но в четверг Вульф дал знать по телефону, что хочет видеть меня прежде, чем удалится в девять часов в теплицу. Поэтому я подумал, что хорошо бы избавить Фрица от прогулки наверх. В пять минут девятого я доставил поднос на место и спокойно уселся на стул. Вульф, который иногда ел в кровати, иногда за столиком у окна, в это утро был уже за столом. Солнце ярко светило, и в его блеске желтая пижама сверкала так, что я должен был закрыть глаза. Шеф никогда не начинал говорить раньше, чем выпьет апельсиновый сок, а так как он не привык спешить с этой процедурой, я был осужден на терпеливое ожидание.