— Еще один вопрос, сэр,— примирительно отозвался мой шеф.— Лишение О’Маллея адвокатских прав нанесло удар по репутации фирмы, но вы сами выиграли от этого, так как были приняты компаньоном и заняли место О’Маллея во многих служебных процессах. Вы согласны с этим?

Глаза Касбона ожили.

— Ваш вопрос совершенно не связан с расследованием.

— Мы работаем, сэр, над моей гипотезой,— ответил Вульф.— Разумеется, вы можете не отвечать. Но, в таком случае, зачем вы сюда пришли?

— Ответь ему, Луис,— холодно вставил О’Маллей.— Ответь.

Два юриста обменялись взглядами. Наверняка ни один из них никогда так не смотрел на адвоката, представляющего в суде противную сторону. Потом глаза Касбона, которые уже не были сонными, обратились к моему шефу.

— Да,— упал его ответ.

— И надо думать, ваша доля в доходах фирмы возросла?

— Да.

— Значительно?

— Да.

Вульф перевел взгляд несколько влево.

— Вы тоже выиграли, мистер Корриган? Стали старшим компаньоном, и ваша доля в доходах фирмы увеличилась?

Корриган задвигал боксерской челюстью.

— Я стал старшим компаньоном фирмы сразу после катастрофы. Моя доля в доходах возросла в процентах, но сами доходы уменьшились. Разумнее было бы выйти из товарищества.

— Что же тебе помешало? — спросил О’Маллей, и по его тону я понял, что Корригана он тоже ненавидит, но раз в пять меньше, чем Касбона.

— Да, Кон, помешало. Я должен думать о компаньонах, имена которых значатся на дверях конторы вместе с моим. Мне помешала лояльность.

Неожиданно и резко О’Маллей вскочил на ноги. Я допускаю, что тысячу раз он делал это в зале суда, когда добивался отмены какого-нибудь пункта или драматично просил об отстранении доводов противной стороны. Сейчас, однако, он удивил не только меня, но и всех присутствующих. Он протянул руку и произнес значительно звучным голосом:

— Лояльность! — Затем сел, поднес стакан ко рту и, сделав глоток, добавил:

— Да здравствует лояльность!

Четыре компаньона смотрели друг на друга, а я изменил свое мнение относительно О’Маллея и его господства в телефонной будке.

— Мистер Бриггс,— спокойно продолжал Вульф,— тоже выиграл после устранения О’Маллея?

Бриггс стал моргать сильнее.

— Меня возмущает это,— сказал он сухо.— Я против всей этой истории. Знаю кое-что о мистере Вульфе и его методы считаю неэтичными и отталкивающими. Я пришел сюда против своей воли.

— Фред,— уверенно отозвался О’Маллей,— должен заседать в совете старейшин. Назначить старейшиной его следовало сразу по получении диплома. Он идеально подходил бы к такому высокому посту, ибо гордится тем, что умеет решать абсолютно непонятные ему вопросы.

— Не все, Кон, могут быть такими сообразительными, как ты,— обрушился на О’Маллея «ходячая энциклопедия» Филпс.— Наверняка тебе это легче.

— Ты прав, Эммет, абсолютно прав,— признал О’Маллей, кивнув головой в сторону бывшего компаньона.— Ты всегда прав. Меня это почему-то не раздражает. Может быть, потому, что только ты ничего не выиграл благодаря моему падению.

— Я поднялся на одну ступень,— ответил Филпс и повернулся к Вульфу.— Мы все выиграли или выигрываем благодаря неудаче бывшего компаньона, если с треском не обанкротимся. Даже я. Говоря по правде, я не адвокат — я научный работник. Среднего правоведа интересует, как правило, дело, которое он проводит в данный момент. А для меня самый интересный процесс прошел в Вене в 1868 году. Я упоминаю об этом вскользь и только затем, чтобы пояснить: ваше расследование считаю бессмысленным. Наверняка дело выглядело бы иначе, если бы я сам убил Дайкеса и еще двоих. Хотя, наверное, я был бы тогда бдительным, а не заинтересованным. Надеюсь, вы поймете мою прямоту.

Я подумал, что последнее высказывание может пригодиться в будущих беседах с Цией Лондеро, секретарем Филпса. Я немного смог почерпнуть из ее сдержанной характеристики своего шефа. Ция наверняка рада будет узнать что-нибудь новое о нем, если еще не знает этого. Ведь совершенное знание руководителя — обязанность секретаря.

Вульф быстро посмотрел на Филпса.

— Вас раздражают убийства?

— Я не сказал этого. Раздражать — это глагол действия. Я остаюсь равнодушным.

— Но ведь вы живете на доходы от адвокатуры?

— Да. Поэтому я здесь. Я пришел и буду говорить, но прошу не рассчитывать, что вы сумеете меня взволновать.

— Даже пробовать не буду.— Вульф перенес взгляд на О’Маллея.— А вас что сюда привело?

— Лояльность,— ответил О’Маллей и поднял стакан, который я успел вновь наполнить.— Да здравствует лояльность!

— По отношению к кому, к вашим бывшим компаньонам? У меня такое впечатление, что вы не испытываете к ним особой симпатии.

О’Маллей отставил стакан.

— Это говорит о том, как обманчива внешность. Джеймс, Эммет, Луис и Фред — это мои старые приятели. Я охотно пошел бы за них в огонь и в воду. Правда-правда, пошел бы. Разве этого недостаточно, чтобы мне прийти сюда?

— Меня устроило бы что-нибудь более определенное.

— Придерживаюсь другого мнения. Я был человеком талантливым и не лишенным честолюбия. Свои способности я развивал в одном направлении. Речь шла о том, чтобы стать лицом к лицу с судьей и присяжными и, руководствуясь собственными соображениями и сердечностью этих людей, получить вердикт, выгодный для защищаемой стороны. В течение четырех лет я не проиграл ни одного дела и неожиданно оказался перед катастрофой. Не было другой возможности, и я пошел на безумный шаг. Первый и последний раз дал взятку председателю суда присяжных. Дело удалось. В течение нескольких недель я надеялся, что все в порядке. А потом кто-то донес о подкупе. Председатель, взятый в оборот, не выдержал и признался. Из-за недостатка улик меня не осудили как афериста. Голоса присяжных разделились пополам: шесть на шесть. Но меня лишили адвокатских прав.

— Кто сообщил суду?

— Тогда я не знал, теперь у меня есть основание подозревать жену подкупленного.

— Компаньоны знали о вашем шаге?

— Нет. Они не согласились бы на это. Как люди честные, то есть не пойманные на горячем, они были возмущены. Но я не могу отказать им в лояльности. Они помогли мне в защите, которая была, однако, безнадежной. Я человек на редкость способный, но не могу извлекать выгоду их своих способностей. Они годятся только для одного места, куда мне путь закрыт. Кроме того, я заклейменный. Люди, которые могли бы пользоваться моими услугами вне суда, не желают этого. Я банкрот. У меня нет причин цепляться за жизнь, кроме чистого упрямства, а единственным источником доходов стала фирма. Поступления от дел, незаконченных к моменту моего ухода, и разные мелкие поручения. А поэтому процветание фирмы в моих интересах. Вам не кажется это достаточным поводом, чтобы прийти сюда? Заодно могу представить другой. Хотите послушать?

— Если повод не слишком фантастичен.

— Фантастичен? Вот еще! Я жалею бывших компаньонов, которые меня уничтожили, но подозреваю, что один из них убил Дайкеса и тех двух женщин, хотя и не представляю, за что. Я уверен, что вы не успокоитесь, пока не найдете убийцу, и хочу посмотреть, как это будет выглядеть. Вам нравится такая концепция?

— Что ж! Она любопытна.

— Есть еще одна. Я сам убил Дайкеса и двух женщин, хотя и не представляю, за что. Думаю, вы опаснее, чем полиция, поэтому хочу, чтобы вы были у меня на глазах.— О’Маллей потянулся за стаканом.— Вот вам четыре повода. Должно хватить.

— Пока хватит,— согласился Вульф.— Естественно, ваши поводы взаимоисключающие. По одной версии, компаньоны помогли вам бороться, по другой — уничтожили вас. А как было на самом деле?

— Боролись за меня, как тигры!

 — Да, мы боролись, Кон! — выкрикнул Филпс.— Побоку пошли все другие дела. Мы предприняли все, что было в нашей власти.

— А потому,— подхватил О’Маллей, обращаясь к моему шефу с невозмутимым спокойствием,— примите вторую версию. Подтверждение наверное найдете.

— Так или иначе, она мне больше подходит,-— Заявил шеф и посмотрел на стенные часы.— Я хотел бы услышать от вас кое-что о Дайкесе, но, увы, приближается время ужина. Мне очень неприятно: как я уже говорил, сегодня мы не готовы принять гостей.