События последующих дней для большей достоверности приведем из дневника самого Андрэ, который он начал вести за пару недель до изгнания из бомбоубежища.

17 октября. Суббота. Четырнадцать дней до изгнанья

Проснулся сегодня со страшного бодуна. Вчера целый вечер бродил по гостям и, видимо, крепко намешал всякой дряни. Так бы и спал до обеда, но утром неожиданно разбудил участковый. Долго стучал в дверь, пока я не проснулся. Представился – старший лейтенант Мамарыга, затем расхаживал по мастерской, рассматривал уродцев. Спросил, не страшно ли среди них ночевать. Я ответил – уже нет, разве что с похмелья. И вообще, нас, авангардистов, специально учат не пугаться своих произведений. Потом стал интересоваться всякой ерундой – много ли пью, часто ли пью? Как назло, вид я имел болезненный, будто с Водкиным только пару часов тому распрощался. Часто подходил к крану и жадно пил воду. Засранец, наверно, подумал, что я конченый пьянтос. Вообще, тип был премерзкий. Глазки маленькие и злые. Если б знал, дверь бы не открывал.

Спросил про отношения с женой. О родителях. Пил ли отец? Ответил: наверное, пил, но без меня. Я его ни разу не видел. Интересовался, есть ли еще родственники. Часто ли бываю за границей? Чем там занимаюсь? Сказал, не ваше собачье дело. И вообще, я скоро сваливаю с его участка, выезжаю из мастерской, так что пусть трахает мозги другим кретинам.

Заглянул в чулан. Увидел там соломенного человека. Спросил: что это? Я ответил: прежний хозяин. Шутки не понял. Потом открыл шкаф и порылся там в барахле. Нашел журнал с голыми девками. Полюбопытствовал, не занимаюсь ли распространением порнографии? Принимаю ли наркотики? Состою ли на учете в наркологическом диспансере? В психиатрической клинике? В оппозиционной партии? Имею ли судимости? Находились ли родственники в оккупированной зоне? Не еврей ли я? Не нюхаю ли клей? Не гомосексуалист? Всегда ли говорю на белорусском? Чем зарабатываю на жизнь? Где я был 28 февраля в три часа ночи? Не я ли украл наволочки у стадиона? Зачем надел на голову Шелом?

Ответил: мне было виденье – явилась Дева Мария, наказала одеть Шелом и больше никогда не снимать. Потом говорю: не пугайтесь, я пошутил. На самом деле это поп меня в вино-водочном валенком огрел, с того времени и не снимаю. Тогда он спросил: какой я конфессии? Часто ли посещаю церковь? Ответил: вообще не хожу и попов не люблю. Поинтересовался: где взял Шелом? Сказал: получил грант германского генштаба. Спросил: что такое грант? Я объяснил. В ответ мент сообщил, что любую материальную помощь из-за границы я должен зарегистрировать в специальном комитете и получить разрешение на пользование. А еще необходимо подать декларацию в налоговую инспекцию и заплатить пошлину государству.

Поначалу, когда Мамарыга пришел, я старался быть вежливым, но тут совсем из себя вышел и заявил, что чихать хотел на их комитет и налоговую, что мне сегодня пожрать не на что и уж тем более я не собираюсь платить никакую пошлину! Он очень разозлился, пригрозил ответственностью перед законом. Я сказал, что он меня достал! Если имеет что-то конкретное, путь приходит с понятыми и ордером на обыск да ищет свои наволочки. А если нет, то пусть проваливает из мастерской, не то львов спущу. Это пока еще не оккупированная, а моя территория.После ухода околоточного думал, где раздобыть денег. Вчера настрелял лишь какую-то мелочь. Город совсем обнищал, даже спросить не у кого. А знакомые все голодранцы – художники да поэты, хоть бы один из лавочников средней руки попался! В голову пришла идея с тележкой. Но пробовать здесь не хочется. Оставлю на крайний случай. Вышел на остановку, купил литр пива. Выпив, отправился гулять в катакомбы под университетом. Хочу припрятать тут часть барахла. Надо найти укромное место и придумать, как в него пробираться не через мастерскую, а с улицы.

18 октября. Воскресенье. Тринадцать дней до изгнанья

После обеда отправился в город. Погода прекрасная. Солнце будто взбесилось. Напоследок дает всем погреться перед долгой зимой. В троллейбусе наткнулся на контролершу. Сказал: денег нет и штраф платить не буду. Хотела высадить, но, пока кудахтала, доехали до нужной мне остановки. Вышел, спустился к Днепру и побрел по берегу. Неожиданно нашел интересное место под мостом на проспекте Пушкина. В голове крутится забавная мысль: а если переехать сюда? Бред, конечно. Но напрашиваться на квартиру ни к кому не хочется. Да и особенно не к кому. Как оказалось, и друзей, кроме Витька, тут уже не осталось. Все знакомцы одни. Будут как на больного смотреть и зудеть: сними Шелом, сними Шелом.

Надо что-то с квартирой побыстрей придумать. С Витьком договорились, что ценное к нему перевезу.Люди на улицах озираются. Мимо пройдут как будто не замечают, а потом остановятся и вслед смотрят. Идиоты! А место под проспектом Пушкина интересное! Завтра туда снова наведаюсь.

19 октября. Понедельник. Двенадцать дней до изгнанья

Был опять под мостом. Изучил все досконально. Это первый пролет со стороны Большой Гражданской. Место там тихое, а главное, расположено на косогоре. Случайные ротозеи туда не доходят, так как надо по бетонному откосу забираться. Получается нечто наподобие гнезда под мостом. Если внаглую заборчик соорудить да большой ящик поставить, то в спальнике, пожалуй, даже ночевать можно. Над головой, правда, троллейбусы круглые сутки ездят, но это ничего, они не мешают. Под Шеломом опять все чешется, надо бы к Витьку сходить да помыться.На углу бульвара Непокоренных возле гастронома два облезлых пьяных кота пристали. Три квартала за мной по улице семенили и все просили Шелом дать померить. Потом один обнаглел и полез ручонками сам снимать. Пришлось двинуть ему между ног, а пока он корчился, я другого за волосы схватил и мордой об дерево хрястнул. Сказал: вот тебе, рожа пролетарская! Ненавижу уродов! Хорошо, что ментов рядом не оказалось.

20 октября. Вторник. Одиннадцать дней до изгнанья

Вечером в бомбоубежище теща заявилась. Не ожидал ее визита. Изменилась – волосы черные и кучерявые. Раньше она на следователя из гестапо была похожа, а теперь просто на партийную блядь. Сказала: если Шелом с головы сниму, работу в университете и мастерскую вернет. Просила про детей подумать. Сказала даже, что простит мне сапоги и другие прегрешения мои. Я в ответ говорю ей: «Что же это вы, Теща Мария, причащать меня пришли, что грехи отпускаете? Думаете, я уже помирать собрался?» А она в ответ угрожать: «Если шлем не снимешь, я тебя в сточной канаве сгною!». А я ей: «Ну что ж, матушка, это война, а в окопах мы все рано или поздно сгнием». С этими словами я достал один тещин сапог, натянул его на ногу и под улюлюканье развеселившихся на полках уродцев принялся скакать по комнате.Мария взвилась и вылетела из мастерской, на прощанье сказав, что я юродивый и место мое на паперти возле церкви. Эта мысль мне понравилась. После ее ухода достал тележку, что в катакомбах нашел, и внимательно оглядел. Видимо, придется попробовать – все одно денег нет.

21 октября. Среда. Десять дней до изгнанья

Решено! Переезжаю! Переезжаю под мост! Лучшего места в этом городе мне не сыскать. Уже начал собирать вещи. Утром сходил в университетский гараж, договорился насчет микроавтобуса на завтра. Самое ценное – инструменты, альбомы – завезу к Витьку, остальное – под мост, часть в катакомбах припрячу.

Начал первый шкаф разбирать. Как только принялся за второй, неожиданно Швабра заявился, так его за глаза называют, потому что длинный и тощий, а костюм на нем как на швабре висит. Я встречал его в университете – Эдуард Валерьянович, куратор из органов. Студентов вербует, чтоб друг на друга и на преподов стучали.

Первым делом поинтересовался, чем я тут занимаюсь? Я ему: «Что, не видите? Шкафы разбираю! В подполье ухожу и мебель с собой забираю!» Эдуард оказался не такой тупой, как Мамарыга. Посмеялся и спросил, зачем мне шкафы в подполье? Говорю: «Как зачем! Историю про славянский шкаф помните? Для пароля нужен. По нему меня соратники узнают».