— Предайте его очистительному огню! — крикнул наконец церковник.

Из толпы вышли два стражника с факелами и прошли по кругу, поджигая сухой хворост.

Саркола стоял к Рэну вполоборота, охотник прекрасно видел выражение его лица: тот никак не реагировал на занимающееся у его ног пламя. Лишь выпрямился, насколько ему позволяли верёвки, твёрдым взглядом смотрел в небеса — должно быть, мысленно молился, — и не обращал внимания на мирных горожан, так легко превратившихся в толпу кровожадных линчевателей.

Между тем огонь добрался уже до его ног.

— Взывай к Богам, еретик! Докажи, что они на твоей стороне, пусть они спасут тебя от смерти! — издевался церковник со своего возвышения.

Мощный порыв ветра внезапно обрушился на заполненную людьми площадь и едва не погасил разгорающееся пламя, народ ахнул от неожиданности и испуганно зароптал, но огонь тотчас же принялся за пищу с удвоенным аппетитом. Толпа поутихла, поглощённая зрелищем — не каждый день Мессий жгут на кострах!

Сутана на теле Сарколы загорелась и зачадила, священник конвульсивно задёргался, но по-прежнему не издавал ни звука. Люди, не понимая, почему еретик не кричит и не молит о пощаде, недоуменно переглядывались и переговаривались, кто-то крикнул жалобно: «Хватит!», но на него тут же зашипели, чтобы тот молчал.

По площади стал распространяться запах паленой плоти, фигура Сарколы загорелась уже полностью, конвульсии становились всё сильнее и сильнее, но тщательно вымоченные верёвки всё ещё держали его в огненной ловушке.

— Яви нам чудо, еретик! — крикнул церковник. — Докажи свою избранность!

Но Саркола продолжал молчать, хотя разум его уже должен был погаснуть от невыносимой пытки, и Рэн не понимал — как ему это удаётся?

И тут верёвка, связывающая его кисти, наконец перегорела. Горящий священник вдруг замер, перестав дёргаться. Выпрямился.

На площади тотчас воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском пламени и далёким завыванием ветра.

Объятая пламенем рука поднялась и ровно, без дрожи, словно на ежедневной утренней службе, сложилась в жесте благословения.

На большее Сарколы не хватило: его тело обмякло и повисло на путах уже без движения, а сверху, тая на лету, повалились задержавшиеся хлопья снега.

Оглушённый Рэн с недоумением наблюдал, как передний ряд людей, словно сговорившись, валится на колени, склонив головы, а остальные потрясённо молчат, глядя на безжизненное тело Мессии. Они видели сожжения и знали, что это такое, и как меняется человек в последние минуты перед неотвратимой смертью. И потому понимали, что на этот раз сожгли невиновного.

«Он явил-таки чудо. — думал охотник, не в силах даже моргнуть. — Всё как просили».

Кто-то взял его за плечо, это оказался Эн, как и прежде невозмутимый. Чародей едва заметно мотнул головой, показывая, что пора уходить.

Пуэри, опомнившись, бросил последний взгляд на костёр. «Словно почётные похороны умершей легенды», — подумал он, теперь не испытывая к собравшимся ничего, кроме жалости.

А потом он развернулся и пошёл вслед за осторожно пробирающимися сквозь толпу друзьями, навсегда запомнив картину с костром, исходящим неестественно белым дымом, который извивался и закручивался к небу, унося с собой душу энтолфского Мессии.

Им пришлось заночевать в столице, потому что до самого вечера не работала ни одна лавка с необходимыми им товарами.

Люди неторопливо расходились по домам в состоянии лёгкого ошеломления — это отчётливо читалось по лицам. Из уст в уста передавался рассказ о произошедшем на соборной площади, приобретая всё новые и новые детали, одни говорили об этом неохотно, другие, напротив, пересказывали взахлёб. Пропустившие экзекуцию жадно ловили каждое слово рассказчиков, а потом спешили домой, чтобы поведать о сожжении Сарколы своим семьям.

Повествование видоизменялось с ужасающей скоростью — уже к вечеру Рэн, сидя в общем зале, слышал, как примостившийся в углу бард сочиняет балладу о небесном посланнике, а за соседним столом один из мужчин рассказывал посетителям, что видел, как за спиной священника в момент смерти возникли огромные крылья, наподобие тех, что бывают у серафимов. Его рассказ не тянул на правдоподобный даже с натяжкой, но отчего-то ни один из слушателей не прерывал завравшегося зеваку. Его слушали внимательно, и, казалось, верили каждому слову.

Потому что хотели верить.

К охотнику подсели Арджин и Литесса, принеся с собой по кружке глинтвейна — любовь пуэри к этому напитку оказалась заразной.

— Теперь здесь на какое-то время станет спокойно, — сказал разведчик, отхлебнув из кружки.

— Думаешь? — вяло отозвался Рэн, на самом деле задумавшись о своём.

— Да. Воевать-то больше некому. Божественное царство на земле строить уже не станут.

— Мне кажется, народ не очень-то доволен, что лишился любимчика, — возразил Рэн, но в ответ ему Архимагесса лишь махнула рукой.

— Это ерунда. Церковь сделает из Сарколы мученика, и все будут довольны. Он и сам себя им сделал на площади. Никто не посмеет винить в его смерти церковников, потому что фактически горожане сами затащили его на костёр. Найдут какого-нибудь козла отпущения, может быть даже того епископа, что так горячо обличал Сарколу, и сожгут его на том же месте. У него-то вряд ли хватит выдержки вести себя с таким же достоинством. Будет кривляться и орать, как все остальные. Так что народ успокоится.

— И при этом Прокуратор своего добился, — кивнул Арджин и достал кисет, намереваясь закурить. — Саркола-то мёртв. Да и князь в накладе не остался. Ну и что, что напали на дворец? Делов-то, траур объявить. Ради сохранения трона и не на такое глаза закрывают.

— Не удивлюсь, если это нападение было спровоцировано с его согласия в том числе, — сказала Литесса, задумчиво теребя локон. — Они с Прокуратором разыграли отличную партию. Нападение на дворец, скорее всего, было просто подготовкой к сегодняшнему дню. Спровоцировали народ, чтобы выставить князя пострадавшей стороной, пустили несколько особенно мерзких слухов о Сарколе, чтобы подготовить почву. Сегодняшнее происшествие, насколько я слышала, началось с отказа Сарколы дискутировать с либрийскими епископами о правдивости своих теорий. Чем не повод подвергнуть сомнениям все его слова?

— Ага, ага, ты заметила, как всё гладко прошло? — подхватил Арджин, у которого картинка сложилась только сейчас. — Людей никто не разгонял, не успокаивал, епископу позволили произнести такую разогревающую речь и даже напасть на собор. Куда, спрашивается, смотрела стража с гарнизоном?

— В сторону, — коротко ответила Стальная Леди и снова пригубила глинтвейн. — Разумеется, князь был в курсе о затевающемся погроме. Да и что там погром, он бы не глядя согласился разрушить собор до основания, лишь бы убрали этого зарвавшегося священника. Поэтому едва Саркола решил сдаться, в дело вступила стража, чтобы не дайте Боги чего не сорвалось. И, как говорят кантернцы, опаньки! Угрозы нет. Правда, вышла накладочка — перед смертью Саркола-таки успел вернуть себе людскую веру, хотя бы частично. Но это уже дело второе. Главное, на трон больше никто, кроме княжеской династии, не претендует, гениальные идеи типа Божественного Царства не будоражат людские умы, а с виноватыми разобраться намного проще, чем с народной верой.

— Твой цинизм убивает меня, — сказал Рэн, невесело улыбнувшись.

— Поживи с моё, — Литесса пожала плечами.

— А сколько тебе лет, кстати? — спросил пуэри, и тут же поймал на себе настороженный взгляд разведчика.

— Нетактичный вопрос, Рэн.

— Да ничего, — равнодушно отозвалась Литесса. — Я своего возраста не стесняюсь. Мне двести тридцать два.

Арджин поперхнулся дымом, закашлялся и, едва сдерживая выступающие слёзы, выдавил:

— Ты… кхе… отлично сохранилась.

— Не ожидал? — улыбнулась женщина, довольная произведённым эффектом. — Мне удалось заморозить старение уже в тридцать шесть лет. Но вот наш светящийся мальчик, я вижу, не слишком удивился. Каков же твой возраст, Рэн?