Глаза Литессы светились странным интересом.

— Если я не ошибся при подсчётах по вашему календарю, через двадцать девять дней мне будет восемьдесят.

— Молодой ещё, — улыбнулась Архимагесса.

— Очень, — вернул улыбку Рэн, смутно замечая, что её взгляд становится каким-то уж слишком благоприятным.

Арджин, переводя взгляд с него на Литессу и обратно, вдруг неловко поежился и поспешил заполнить создавшуюся паузу:

— Отличный глинтвейн. Жаль, что у нас в Либрии его не готовят.

— Зато северяне не знают, что такое грог, — сказала Архимагесса, переведя взгляд на продолжающего мучиться над балладой музыканта.

Парень, одетый в лёгкий полушубок и штаны плотной ткани, старательно проигрывал одну и ту же секцию мелодии, надеясь ухватить ускользающую рифму к слову «сожжён».

— Почему вообще еретиков сжигают? — спросил Рэн, наблюдая за его потугами.

— Считается, что огонь очищает заблудшие души от зла, — поморщившись, ответила Литесса.

— Нет, почему их вообще нужно убивать?

Вопрос повис в воздухе. Собеседники явно не понимали смысла спрашивать об очевидном.

— Потому что они искажают святую Истину, — с сомнением сказал разведчик. — По крайней мере, так говорят церковники.

— Это оправдание, — покачала головой Литесса. — На самом деле еретики создают подводные течения в Святой Церкви, что чревато её расколом. А так как идею уничтожить намного сложнее, чем её носителя, намного проще сказать, что душу его попутал бес и предать очистительному огню. Люди боятся этого «очищения», а потому кивают головами и держат вольные мысли при себе.

— Ну, это твоё мнение, — пожал плечами Арджин. — Я слышал много разных теорий.

— Я правильно понимаю, что людей сжигают за инакомыслие? — уточнил Рэн.

Немного подумав, его собеседники кивнули.

— О, люди, — сказал охотник, разочарованно вздохнув. — Какая долгая вас ожидает дорога.

— … сказало высшее существо, — усмехнулась чародейка.

— Сарказм? — удивился пуэри. — Но ведь очевидно, что вера — это дело каждого.

— Только не в мире людей. Здесь ты или соглашаешься со всем, что тебе скармливают, или имеешь своё мнение и бодрой походкой шагаешь на костёр.

— Это религиозное рабство, а не вера, — возразил Рэн. — Если у вас всё происходит так, как ты говоришь, это не значит, что так и должно быть.

— Ха-ха, Рэн! Не смеши! — воскликнула Архимагесса. — Даже если когда-нибудь перестанут сжигать за ересь, верующие всё равно будут смотреть на инакомыслящих со снисхождением, как на заблудших детей. Таковы люди! Я — прав, а те, кто не согласен — не правы.

— В том-то и есть ваша проблема, — глядя ей в глаза, сказал охотник, решивший на этот раз не сдаваться. — Вы не понимаете, что каждый имеет право на своё мнение, даже если говорите, будто вам всё равно. Если бы ваша Святая Церковь не боялась раскола, этого священника не стали бы сжигать. Каждый решил бы для себя сам, во что он верит.

— Да, тогда бы его просто прирезали, — хмыкнул Арджин. — Князю-то он по-прежнему мешал бы.

— Вот скажи нам, Рэн, каков образец религии? — снисходительно улыбаясь, сказала Стальная Леди. — Какова религия пуэри?

— У нас нет религии. — жёстко ответил Рэн и заметил тень досады, пробежавшую по лицу чародейки. — Нам не приходится приучать детей к мысли о существовании Творца. У нас нет учения для его познания, и уж тем более нет свода правил, которые он якобы нам завещал. Мы приходим к пониманию устройства мироздания сами, каждый в меру своих способностей. Потому что наши мысли свободны. Не скованны рамками идеологий. Мы не равняемся на чьё-то мнение, потому что от рождения имеем право на собственное.

— Как же уживались ваши учёные? — попыталась вывернуться Литесса.

— Учёные опираются на факты. Фактам можно научить. Вере — нельзя. Учения о вере — это насаждение чужого мнения. Это костыль для разума, не способного родить собственных представлений. У каждого индивидуума свой разум, понимаешь? Каждый уникален. И работает каждый разум по-своему. Люди заведомо не могут верить в точности в одно и то же. Поэтому у вас столько войн и разногласий. Вы не можете принять тот факт, что чужому мировоззрению тоже нужно место.

— Я считаю, что твоя голова не на том месте, и должна располагаться на заднице, к примеру, — сказал Арджин, внося свой вклад в обсуждение. — И потому хочу её оторвать и пришить туда, где мне нравится. Ты позволишь мне это сделать?

— Это другое, — покачал головой Рэн. — Это не подмена абстрактных понятий. Это покушение на жизнь. Не переходи границы здравого смысла, и ты поймёшь, что я прав.

— Ты был бы прав среди своих, — сверкнула глазами Литесса. — А здесь ты по-прежнему инакомыслящий, которого сожгут за идеи о свободе мысли.

— Скажи мне, — Рэн наклонился через стол, чтобы оказаться поближе к глазам чародейки, — стал бы Саркола, пожертвовавший собственной жизнью ради прекращения междоусобицы, благословивший свою паству перед самой смертью, несмотря на то, как она с ним обошлась, бросать в огонь инакомыслящего епископа, что выдвигал обвинение?

Чародейка, не моргая, смотрела ему в глаза и молчала.

— Ты знаешь ответ, — сказал пуэри, садясь на место. — Я — не просто инакомыслящий, и Саркола сегодня доказал мне это. И значит я — прав! Твой цинизм превратился в шаблон за долгие годы жизни, Литесса. Из-за него ты не видишь реального положения вещей. Вы способны к человечности, каждый из вас способен. Но в силу различных обстоятельств вы не пользуетесь ей. Не хотите пользоваться. Может быть именно потому, что привыкли, как ты, видеть лишь бездушие, а потому бьёте в ответ на удар, клин вышибаете клином, потому что так проще. Так что дело вовсе не в том, что вы — люди, а в том, что вы не хотите слушать других и признавать их право на собственное мнение. Хотя можете.

— Да, мы такие, много всего можем, но делаем только то, что считаем нужным, — просто ответил Арджин, чем несколько разрядил обстановку.

— Вот я и говорю, совершенствоваться вам и совершенствоваться, — улыбнулся Рэн, мысленно торжествуя победу в споре с непробиваемой Литессой.

Но, оказалось, радоваться было ещё рано.

— Не знаю, что ты хотел мне доказать, — сказала Стальная Леди, тщательно выговаривая слова, — но можем мы и впрямь многое. В теории для нас нет ничего невозможного. А вот на практике подобные явления, такие, как сегодня, встречаются крайне редко. Они даже не являются образцом для подражания. Никто. Не хочет. Быть. Мучеником. Паства довольна тем, что ей скармливают теологические теории, хотя она их и понять-то зачастую неспособна. Я не говорю, что мы не можем быть человечными. Я говорю, что это нам не надо. Ты не найдешь мотивации, способной заставить человека измениться, потому что его устраивает существующий расклад. Не думай, что ты самый умный, Рэн. До тебя многие пытались нести свет и свободу в наше тёмное царство. Их всех сожгли. Ты не можешь спасти того, кто не хочет быть спасённым.

Едва она договорила, как бард, мучивший свой инструмент неподалёку, должно быть, услышав обрывок их разговора, вскочил и неожиданно запел, с жаром ударяя по звенящим струнам: