— Смотри, мы сгораем! — с восторгом выкрикнул мой двойник и подставил лицо обрушивающемуся сверху смертоносному дождю.

Сначала на головы нам буквально упали остатки небес, а затем огромные пласты тверди стали отрываться и улетать в стороны, по постепенно загибающейся кверху траектории, оттуда на нас обрушивался невыносимо яркий свет, обращающий камень под ногами в жижу… Я ожидал, что нас тоже расплавит, но всё закончилось с пришедшим снизу взрывом, бросившим две одинаковые раскинувшие руки фигурки навстречу безразличной в своей мощи звезде.

— Некоторых вещей тебе не избежать, — сказало Отражение, плавая рядом со мной в утробе исполинского светила. — Даже целые миры обречены на определенный конец. Так что хватит ныть! Возьми себя в руки и прими происходящее как есть! Так или иначе, тебя ждет либо пустота, либо пламя — и тебе никуда от этого не деться! Но если будешь болтаться, наматывая сопли на палец, тебе не удастся даже выбрать исход себе по вкусу!

— И если я не выберу, исход меня в любом случае не устроит, так?

— Наконец-то, — хлопнул в ладоши двойник, — сообразил! Ты достиг точки невозврата, у тебя, как и у той планеты, теперь только два выхода — вырваться и раствориться в пустоте или достигнуть центра и сгореть, третьего не дано! Так что — думай сам!

Отражение растаяло в белой субстанции, оставив рядом со мной лишь несколько цветных разводов, а затем и меня, наконец, настигла невероятная температура, в одно мгновение расщепив моё тело на мельчайшие частицы.

Я открываю глаза и снова впускаю внутрь безжизненную пустошь. Уже который день подряд впереди маячат нагромождения грязно-серых скал и валунов, среди которых нет воды и почти нет растительности. Свинцовое небо точно саван укрывает мёртвую землю, лишает её солнца, крадёт тени и превращает в блеклую, выцветшую пустыню.

Каждое утро я словно воочию вижу собственную душу.

«Я должен был остаться с ней». Эта фраза — словно мантра. Я почти перестал понимать её смысл, но продолжаю повторять про себя, как дурачок какой-то. Ведь совершенно ясно, что для сожалений слишком поздно.

Иногда посреди ночи я просыпаюсь от чувства, будто между рёбер у меня засел длинный ржавый гвоздь. Дышать в такие мгновения совершенно невозможно, шевелиться — тоже, я словно приколочен намертво. Распят. Лишённый воздуха, я воображаю, как погибла Лина. Будто наяву вижу, как она торопливо одевается, рывком застёгивает ремень, хватает кинжал… И вдруг прямо перед ней возникает очаг взрыва. Стены и пол обращаются в щепку раньше, чем успевают загореться. Обжигающая ударная волна бьёт по красивому лицу, одежде, лёгкое девичье тело подбрасывает в воздух, жар в считанные мгновения становится запредельным, поэтому она начинает сгорать прямо в полёте. Кинжал вырывается из растворяющейся в пекле тонкой руки и улетает прочь…

В этот момент боль обычно начинает отступать. Я вздыхаю ей вслед.

«Я должен был остаться с ней».

Да, должен был. Чтобы ни секунды без неё не дышать.

И, несмотря на это, день за днём я встаю и иду. Без малейшей причины, по инерции, просто потому что так надо. Иногда даже начинает казаться, что так можно жить. А потом пелена бесчувствия спадает, и я понимаю, что у меня совершенно не осталось сил. Просыпаться. Идти. Открывать рот и что-то говорить. Что всё, чего мне хочется — упасть и не шевелиться, не думать, не существовать. Что я отчаянно нуждаюсь в помощи, но где же, чёрт побери, её взять? Какое лекарство в силах залатать эту гигантскую дыру, что Бездной зияет во мне? Я хватаюсь за соломинки, а они рвутся все до единой, и я тону, тону в глубочайшем омуте без надежды, без малейшего просвета, задыхаюсь в собственной беспомощности и бессилии, бьюсь в агонии… не переставая куда-то идти. Словно ноги способны вынести меня из этого «хуже смерти», а руки однажды смогут разорвать хватку удушья, в котором погибают остатки моего «я».

Литесса в целом права. Если бы не моё вмешательство в её судьбу, Лина сейчас просыпалась бы где-то — не со мной, но живая. Если бы я отпустил её восвояси сразу после того случая с волколаком, не пришлось бы ей пережить все злоключения, причиной которых стал я. Она бы просто уехала на побережье Южного моря, как собиралась, и скорее всего жила бы сейчас припеваючи. И это, к сожалению, даже не моё раздутое чувство вины. Это правда.

Никакая месть Гроггану и его компании не заставит меня почувствовать себя прежним. Это, кстати, к лучшему — ведь я был таким кретином всю дорогу. А теперь, как верно заметило Отражение, застрял в прошлом. Настоящее ушло на второй план, превратилось в блеклую декорацию. Погибла Лина, но такое чувство, будто это меня, как и всю мою вселенную, тем взрывом разорвало на куски.

Нет, дело, конечно, не только в Лине. Не только, но главным образом…

Теперь я даже рад буду поверить в посмертие и рай. Чтобы там ей было хорошо. Чтобы, когда настанет мой черёд, я встретил её на той стороне. Не то, чтобы мои религиозные убеждения пошатнулись… Просто надеяться больше не на что.

— Эн, очнись, — раздался голос пуэри. — Когда ты смотришь в небо такими стеклянными глазами, мне становится жутко.

Рэн сидел на скатанной походной постели и брился кинжалом, используя вместо зеркала котелок с водой.

— Задумался.

Охотник бросил на меня внимательный взгляд, но промолчал и продолжил скрести подбородок заточенным до бритвенной остроты лезвием.

И молодец. Я сыт по горло их сочувствием. Оно ничем не помогает.

Поднявшись с одеяла, я по привычке размялся и огляделся. Мы пришли сюда затемно, поэтому нам пока не представилось возможности изучить местность. Кир и Литесса протестовали, говорили, что идти в темноте опасно, особенно когда неподалёку слышится чей-то вой и ни на минуту не молкнут невнятные шорохи. Но мы всё равно шли. Я настоял. Если идти по шесть часов в сутки, сказал я, мы доберёмся до берегов Дальнего Моря только к середине весны.

На ночь мы остановились под широким каменным выступом, нависшим над неровной площадкой в несколько квадратных саженей. Слева и справа возвышались скалы, так что мне пришлось вскарабкаться по крутому склону, чтобы хоть немного увеличить обзор. Оказавшись аккурат над лагерем, где понемногу просыпались остальные члены отряда, я остановился и посмотрел на юго-восток.

Острохолмье полностью оправдало своё название. Куда ни кинь взгляд, всюду лишь бурый камень, земли почти нет, так что росли там в основном мох да плесень. Едва мы преодолели Сбитый Вал, как снег исчез окончательно, будто отрезанный раскалённым ножом. Местами камень под ногами становился горячим, и, пройдя несколько вёрст, мы наткнулись на исходящий паром подземный источник. Ни пить, ни мыться в этой воде мы не рискнули — она была мутной и отвратительно пахла.

Через один дневной переход начались странные топи — всюду из земли торчали булыжники и чахлые, выкрученные деревца, но стоило сделать пару шагов в сторону, как ноги уходили в трясину. Проблуждав по этим болотам целую неделю, мы основательно вымотались — в воздухе постоянно висел запах серы и ещё чего-то мерзостного, от вони сильно болела голова и спать становилось невозможно. Однако были и плюсы — холод отступил, климат смягчился, и от болотных испарений порой даже становилось жарко. Проблем с обитателями тоже почти не возникло, исключая встречу с болотным троллем и инцидент с группой кровожадных огров-живоглотов. Никто из них не выжил.

В конце концов болото упёрлось в каменистую возвышенность, за которой снова начались скалы и ущелья, ещё более глубокие, чем прежде. Мы вошли в одно из них вчера, так что сегодня была первая ночь, в которую нам удалось нормально выспаться.

Теперь же оставшиеся позади топи терялись вдали за грязно-серой дымкой, а с других сторон на меня глядели лишь угловатые безжизненные выступы, местами гладкие, местами шероховатые и слоистые, и весь этот пейзаж не вызывал у меня даже уныния. Только безразличие.

За всё время блуждания по этому краю мы ни разу не видели солнца — над головой висели серые облака, словно замаравшие свои брюшки о торчащую снизу твердь. Зная историю этих мест, я не удивился бы, если это многовековая природная аномалия — тысячелетиями сюда стекались потоки негативной энергии и выплёскивались в виде возвратов, порождая чудовищ и скверну.