— Будем надеяться, что увидим, — сказала Литесса, и отряд замолчал, погрузившись в задумчивость, которая будто являлась неотъемлемой частью окружающей их стылой равнины, что выступала предисловием к ещё более неприятным местам.

Лабиринт кривых зеркал несётся мне навстречу. Изломанные, исковерканные отражения появляются и пропадают в стыках, превращая моё тело в многоруких химер с составленными из осколков лицами.

Я замечаю целое зеркало и в надежде останавливаюсь напротив, но отражение в нем вдруг оживает и его рот разрывается в крике, я снова бегу, едва успевая замечать повороты. За каждым из них меня ждёт лишь новый коридор с бесчисленными ответвлениями, а со всех сторон глядят мои же глаза: испуганные, осуждающие, озлобленные, безразличные — всякие.

Поняв, что отсюда нет выхода, я бью кулаком ближайшую стену. Осколки со звоном разлетаются, в зеркала тут же вползает тьма, смешанная с кровью, но я уже вижу выход и бросаюсь в пролом. Здесь темно, но стоит лишь сделать шаг, как зажигается свет, и я вижу ещё одно зеркало, в котором отражается моё ненавистное лицо. В бесконтрольной ярости я выхватываю кинжал и бросаю его в идеально гладкую поверхность, оружие пропадает в зазеркалье, а его близнец вырывается оттуда и летит уже в меня. Нужно отклониться или отбить его в сторону, но руки слишком тяжелы и вязнут в пространстве. Острый клинок проскальзывает меж ладоней и вонзается мне в грудь.

Я падаю, чувствуя внутренностями твёрдую ледяную сталь. Мне больно, сердце в агонии сжимается в последний раз и выбрасывает кровь из пробитых желудочков, которая растекается по безупречной плоскости стеклянного пола. Багровая волна накрывает моё искажённое отчаянием лицо и уверенно ползёт дальше и дальше, не собираясь останавливаться. Я жду, когда кровавый поток моей жизни иссякнет, но никак не могу умереть, лишь продолжаю лежать в вязкой липкой луже, которая становится всё больше и больше…

Вдруг ставший привычным сценарий меняется — сверху что-то лопается, я вижу собственную руку. Она хватает меня за шкирку и резко дёргает вверх, выдёргивая из видения.

— Можешь не благодарить.

Надо мной стоит Отражение, пронизывая насквозь насмешливым взглядом. Злоба и помешательство рассеялись без следа, и глаза мои с радостью впились в голубое небо, покрытое тонкими пёрышками облаков.

— Делай это почаще, — сказал я, поднимаясь на ноги.

Грудь оказалась цела, никаких следов кошмара, овладевшего мной, уже не осталось.

— Я тебе не спасатель, — ответил двойник и сел на сотворенный прямо из воздуха стул.

— А мне казалось, что именно в этом ты видишь свою миссию.

— Но твои кошмары — это твоя проблема. Ты не калека и не душевнобольной, сам в состоянии справиться со своими тараканами.

Бескрайняя равнина, покрытая приятной короткой травкой, равномерно освещалась стоящим в зените солнцем, лёгкий ветерок покачивал мягкие стебельки, превращая зелёный ковер в волнующееся живое покрывало.

— Они съедают меня изнутри, и сапогом до них, увы, не дотянуться.

— Не ной.

— Это так и есть. Ты должен знать это как никто.

— Хватит себя жалеть! — не вытерпело Отражение и добавило свою любимую фразу. — Соберись, тряпка!

Я сотворил себе удобное кресло и сел в него, ничего не ответив.

— На тебя надеются другие, те, кто остался в живых, — уже спокойнее продолжил двойник. — И хватит меня игнорировать!

С этими словами он распылил кресло, и я растянулся на траве.

— Мне нечего тебе ответить, — поднявшись, сказал я и сотворил себе новое.

— Потому что ты — тряпка. Говорил, «не привязывайся»? Говорил, «потеряешь»? А ведь это только начало, — мой собеседник понизил голос, и лицо его перекосила злоба. — Ты потеряешь ВСЕХ. А потом ещё и то, что никогда не думал, что потеряешь.

— Спасибо. Как только ты это сказал, мне сразу стало легче.

— Всегда пожалуйста, — сделав вид, что не понял сарказма, улыбнулся собеседник. — Знаешь, в чём твоя проблема?

— В том, что у меня раздвоение личности?

— В том, что ты ждёшь, что всё станет как раньше. Но так не бывает. «Как раньше» никогда не возвращается, как реки не текут вспять. Даже если ты будешь очень стараться вернуть былое, у тебя не получится. Время не вернётся назад, ни при каких обстоятельствах, и не даст тебе испытать одно и то же чувство дважды.

— Я не пытаюсь, если ты не заметил, — вздохнул я, устало отвернувшись.

— Не пытаешься, но хочешь, — кивнуло Отражение, и огляделось вокруг. — Ты застрял в прошлом и превращаешься в старика. Нудного, ворчливого, озлобленного старика с рваными сетями, который пытается снова поймать в них золотую рыбку. Но этого не будет. Дам тебе самый простой совет — ищи нечто новое, и как знать, не окажется ли это новое лучше прежнего.

— Да, вдруг я поймаю в свои сети левиафана, — хмыкнул я, — и он утянет меня на дно морское. Это не я застрял в прошлом, а прошлое застряло во мне. И я не могу от него избавиться, потому что если мне это удастся, от меня ничего не останется.

Отражение замерло, размышляя.

— Пройдёт время, и ты успокоишься, — сказало оно тихо. — Как бы сильно ты не был уверен в обратном. Ты видел мои воспоминания. Я не избавился от них, как видишь. Хочу тебе кое-что показать, — сказал двойник и поднялся.

Небо померкло в одно мгновение — его затянули блестящие чёрные тучи, равнина превратилась в неровную каменную пустыню, из которой тут и там вырывались вверх гигантские вулканы. Пространство заполнилось грохотом и воем невиданной силы ветра. Каждая из гор с разорванной верхушкой извергалась, обливаясь лавой, иногда очередной выброс сопровождался взрывом с настоящей ударной волной, и тугая раскаленная струя выстреливала в небеса на целую версту. Тяготение здесь явно было намного слабее привычного, потому что твердеющие на лету капли улетали прочь так медленно, что казалось, будто они никогда не вернутся на поверхность.

— Это не прекращается здесь ни на миг, — крикнул двойник, и я ни за что не услышал бы его, если бы не усиливающая голос магия. — Этот мир извергается через сотни кратеров и за последние десять тысяч лет уменьшился почти вдвое. Напоминает описываемый церковниками ад, не так ли?

— Как это связано со мной?

— А ты подумай!

Очередной взрыв раздался совсем рядом, но нас, защищённых какой-то неведомой силой, лишь обдало волной ледяного воздуха.

— Здесь слишком холодно, чтобы думать!

— Рад, что ты заметил! — улыбнулся двойник, и о щит над его головой разбился огромных размеров булыжник, ещё недавно бывший в жидком состоянии. — У этого мира очень необычная орбита — зимой здесь настолько холодно, что немногочисленная вода замерзает в лёд, который намного крепче стали, а летом так жарко, что идут дожди из раскалённого железа! И один год здесь равен почти двум сотням лет Нириона!

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Это ещё не всё! С каждым годом перепады температур становятся больше, и всё идёт к одному из двух исходов. Первый — планета преодолеет тяготение обоих своих солнц и отправится в свободное плавание по космосу, постепенно истощаясь и разваливаясь на кусочки, превращаясь в космическую пыль. Второй — ей не хватит скорости для преодоления тяготения, и тогда она просто упадёт на одну из звёзд, окунувшись в океан пламени, где и перестанет существовать. Что бы ты предпочёл — рассыпаться в пыль в вечной пустоте или сгореть в домне звезды?

— Да к чему ты клонишь? — выкрикнул я, уже ничего не понимая в этой бесконечной катастрофе.

— Не отвечай вопросом на вопрос! Решай — пустота или пламя?

— Пламя!

— А чем это лучше? — захохотало Отражение. — Ведь, по сути, итог один — смерть! Но твой вариант как раз тот, на который я рассчитывал!

Чёрное небо вдруг засветилось, сквозь тучи стали пробиваться ослепительные лучи, пламенными копьями вонзающиеся в исковерканную, усыпанную осадками твердь, из холода нас бросило в испепеляющий жар, и вся поверхность планеты начала едва заметно светиться.