Бог смотрел на меня из-под своих идеально изогнутых бровей и слушал, не перебивая.

Я решился на такой монолог только потому, что устал пререкаться. Как бы то ни было, богу не уговорить меня — я не встану ни на чью сторону. Но чтобы поставить точку, требовалось сказать что-то жёсткое, презрительное — чтобы великан в итоге или ушёл, или прихлопнул меня.

Это сработало. Правда, не так, как я думал.

Явор не взвился пламенем, не начал метать молнии — хотя именно это, если верить священным текстам, умел делать лучше всего — казалось, даже не разозлился. Но нечто неуловимое изменилось в облике Бога-отца, словно все его черты заострились и потеряли совершенство в один миг. Он заговорил, но голос его не был ни гневным, ни разочарованным. В нём так и звучало: «как же мне надоел этот упёртый смертный».

— Каждый думает, что знает, что такое бог, — его слова падали непривычно тяжело и нескладно, точно булыжники. — Тысячи лет люди об этом судачат. И ты мне пытаешься рассказать что-то новое? Я знаю, что я. Необходимость, вот что. В первую очередь для самих людей. Потому что им страшно, они боятся не только того, что угрожает им извне, но и самих себя. Смерти боятся, в конце концов. Им страшно представить, что они ничем не ограничены. А ещё надежда — как же человеку жить без надежды? А как жить без отдушины? Кого обвинять во всех своих неурядицах, неужто себя самого? И вот, они придумали меня.

Явор снова начал прохаживаться — неспешно, как будто даже устало. Я наблюдал за ним исподлобья.

— И жизнь сразу стала налаживаться, — продолжил бог. — Идея высшего существа-создателя решила сразу все эти проблемы. Главное ведь верить покрепче, чтобы вера была сильнее страха. А идея-то простая, почти каждому доступна. А потом предприимчивые ещё немного додумали её и сказали: если достойно снесём тернистый земной путь, будет нам всем счастье. Да такое, что земные блага и рядом не стояли. И всё. С тех пор нет у человечества проблем со смертностью, нищетой, голодом — вообще никаких проблем нет. Есть только недостаток веры.

В возникшей вдруг паузе моё замешательство звучало слишком громко. Я не хотел, чтобы Явор заметил его, поэтому старательно сохранял презрительное выражение лица. Но на самом деле услышать подобное откровение не ожидал. По крайней мере, не от самого Бога-отца.

— Беда только в том, — вздохнул Явор, глядя себе под ноги, — что далеко не всем людям это помогло стать праведнее. Точнее, помогло только тем, кто не воспринял божественную идею буквально. Большинство же довольствуется тем, что создаёт видимость праведности. То есть ничего, в общем-то, и не изменилось. Но с другой стороны — представь, что богов нет. Пропал божественный громоотвод. Куда люди будут девать свою душевную энергию, которую сейчас вкладывают в молитвы? Как будут поступать глупцы, которые не страшатся ада? Мир захлебнётся в возвратах. Это можно расценивать как логичное следствие, а можно как кару за безбожие, без разницы. Итог один. Я, как ты можешь догадаться, не просил, чтобы меня создавали. Но теперь без меня уже никак. На мне держится слишком многое. И в моих же интересах сохранять равновесие, потому что не станет человечества — не станет и меня. Да, Нирион — только один мир из многих, но… поверь, если Грогган и его хозяин добьются своего, погибнут все. Даже боги.

Великан выжидательно уставился на меня, словно спрашивая: «Ну что, будут ещё претензии?» А мне было нечего ответить. Я бы сам лучше не сказал, даже если бы захотел. Но тем не менее Явор так точно угадал то, что я хотел услышать, что закрались сомнения: а не прикидывается ли он?

— Как видишь, я всё прекрасно знаю о себе, — продолжил бог всё тем же холодным тоном. — А кто ты такой? Что ТЫ собой представляешь? Есть в тебе хоть что-то святое, или ты настолько поддался горю, что оно выжгло тебя изнутри? — великан замолк на несколько секунд и добавил, глядя мне в глаза: — Что оставишь ты после себя?

Я снова насупился, но промолчал.

— Сейчас всё идёт к тому, что после тебя останется лишь пепелище. Это будет наглядный эквивалент твоего равнодушия. Возвратов становится всё больше, в мире хозяйничает пришелец, который хочет его погубить, всё катится под откос, а ты думаешь только о том, как тебе плохо. Прямо-таки нянчишь эту мысль. Этот путь ведёт в тупик, причём не только тебя, а вообще всех. Друзей твоих тоже. Так что ты прав, в общем-то — глупый явороверец отдал бы жизнь, если бы я попросил. Разница между ним и тобой в том, что он, даже не имея ни одного шанса, всё равно попытался бы что-то сделать, а ты и пальцем не пошевелишь, хотя даже умереть не рискуешь. Он любит своих сородичей и понимает свой долг перед ними. И его душа — чиста и светла. А твоя…

Бог остановился напротив меня и махнул рукой, но смотрел он в сторону.

— От моей души мало что осталось, — сказал я, потерев лицо ладонями. — Бог всемогущий, ты знаешь, что такое усталость? Вряд ли. Ты управляешь потоками душ, но своей-то у тебя нет. Не понимаешь ты, видимо, кого просишь и о чём.

— Или же понимаю. И тогда просто бьюсь об твои гордость и упрямство. Есть такие люди — их невозможно убедить ни в чём, потому что они свято уверены, что всё понимают лучше. Кажется, я нарвался как раз на такого.

— Ну вот и оставь меня тогда в покое. Махни рукой. Мне уже очень надоело с тобой трепаться. Верни меня к друзьям и удались восвояси. Сделаешь одолжение нам обоим.

Явор стоял передо мной — величественный, безупречный — и суровым взглядом прямо-таки разбирал меня на части. А я решил: ни за что не соглашусь. Даже если это ошибка. Просто из вредности. Вот такой я болван: поступаю неправильно, зато по своей воле.

— К счастью, я могу тебя заставить, — сказал бог.

— Как? — на мои губы вползла улыбка. — Ты ещё чем-то мне не угрожал?

— Нет, — спокойно отозвался великан. — Я всё-таки бог. Раз сам не хочешь очищаться, это сделаю я.

Не вполне понимая, что он имеет в виду, я, тем не менее, насторожился и даже испугался.

— Что это значит?! — вырвалось у меня гневное.

В ответ бог лишь холодно сверкнул глазами.

Я инстинктивно попытался закрыться, но вместо этого повалился на землю, крепко зажмурившись и зажав уши руками. В голове загудел гигантский колокол, и этим звуком ворота моего разума смело точно тараном. Внутрь моего естества хлынули потоки раскалённого света: он заполнял каждый уголок моей памяти, начиная с последних и пробираясь всё глубже, к самым первым, а потом и к самым основам моей личности. Всё, чего касалась эта всепроникающая лава, начинало непостижимым образом вибрировать и меняться.

— Нет! — вопил я, не слыша собственного голоса. — Не надо!..

Посторонняя сила безжалостно перебирала содержимое моей души. Свет точно калёным железом прижигал поражённые темнотой участки, превращая меня в подобие поля боя, а я ничего не мог с этим поделать. Словно руки бога одним рывком разорвали мою грудную клетку, чтобы добраться до сердца и понять, как оно работает. Меня выпотрошили, развернули, как сырую шкуру убитого зверя, растянули на стойке и закрепили прищепками уголки, сила Явора теперь соскабливала с меня всё лишнее, нисколько не считаясь с моими желаниями.

Была боль, был страх, но было и кое-что похуже: ощущение, что всё, к чему я привык, уходит. Каждое моё воспоминание переворачивалось, представая с другой стороны, каждая привычка становилась чужой привычкой. Желания, потеряв опору, испарялись, на их месте тотчас возникали новые, но я не мог понять, в чём разница между теми и другими, потому что огрызок моего разума находился отдельно от души. Меня разобрали на части и собирали заново, но уже в другом порядке.

Однако как же стало легко. С плеч словно упал неподъёмный груз. Всё вдруг стало просто и прозрачно. Невиданное облегчение захлестнуло меня, поволокой закрывая тяжкие воспоминания, и мне стало страшно от этого. Я закричал:

— Зачем?! — но, конечно, не получил ответа.

Чужеродная сила ушла, оставив меня в полной растерянности. Исчезла темнота, исчезли лучи света, исчез бог: я больше не понимал, где нахожусь, да и кто я такой тоже не понимал. Всё изменилось, встало с ног на голову. Я судорожно пытался разобраться с тем, во что превратился, но только сильнее запутывался. Вспомнилось ощущение, с которым я появился в Нирионе — сам себе незнакомец, сам себе чужак. Разум метался как муравей по разбитому сапогом муравейнику, в беспомощной панике силясь понять — как же теперь жить?