— Зачем нужно было перед генералом вытряхивать всякую мелочь? — рассуждали потом почти единодушно наши. — Разве все это не могло остаться между нами?

— Мы думали, что вы товарищи, — говорили наши пилоты советским инструкторам в субботу вечером за третьей кружкой пива. — Вы не должны были нас принижать в глазах генерала.

Инструкторы пожимали плечами и крутили головой; им несколько раз повторили эту фразу, но безрезультатно.

Не раз бывало так, что инструктор, проведя веселый субботний вечер в семье какого-либо нашего летчика, в понедельник во время полетов резко указывал ему на недостатки, словно уже забыл, что в субботу не раз вместе выпили за дружбу.

Постепенно наши свыклись с этим. Но смысл такого поведения некоторые из них оценили уже много позже, когда сами убедились, что потеря различия между службой и дружбой ведет к авариям и катастрофам.

Переподготовка отобранных летчиков успешно закончилась, они разъехались по своим частям и эскадрильям, чтобы самим обучать других. Дошла очередь до молодых, менее опытных летчиков, однако и их переподготовка проходила без особых затруднений. Точно выполнялись наставления и инструкции, в результате чего не произошло ни одного чрезвычайного летного происшествия. Люди находились на аэродромах с раннего утра до позднего вечера, подчинив все свое время выполнению принятой на себя задачи: как можно быстрее и лучше овладеть новым самолетом.

Они уже не желали быть безоружными. Опытные летчики не только выполняли функции инструкторов по переподготовке, но и готовились в случае необходимости подняться в воздух и дать отпор нарушителям нашего воздушного пространства.

В это же время возникла другая непредвиденная проблема. От успешного хода переподготовки летчиков на новую авиационную технику явно отставало строительство всей сложной системы противовоздушной обороны. Ощущался недостаток в современной радиолокационной технике. Качество связи между отдельными командными пунктами не отвечало требованиям управления новыми реактивными самолетами. Люди только учились работать в новых условиях.

Для наших противников не составляло большого труда выяснить сложившееся у нас положение дел. Разместив свои радиолокаторы поближе к границе, они зафиксировали, что на наших аэродромах большинство полетов проводится лишь по кругу, что на новых самолетах используется только небольшая часть летчиков и что пока не действует система обнаружения цели и наведения на нее истребителя. Правда, последнее было обнаружено случайно, когда один из их самолетов по недосмотру вторгся в воздушное пространство Чехословакии и с ним ничего не произошло. Затем они проверяли это уже продуманно. Посылали нарушителей, а когда те возвращались безнаказанными, становились еще наглее. Осмеливались вторгаться в наше воздушное пространство на довольно большую глубину.

Поручик Пиларж совершал первый самостоятельный полет на реактивном самолете. За его полетом следили с определенным опасением, так как он числился среди слабых летчиков. Однако Пиларж взлетел хорошо и полет по кругу начал правильно.

«Если ему удастся без ошибки совершить посадку, он станет увереннее, из него получится добрый истребитель, — подумал командир части, руководивший полетами. Он внимательно следил за полетом Пиларжа и других новичков в воздухе. — Ведь их там не так уж много». Он начал молча считать. За время своей командирской деятельности он много раз вот так же подсчитывал в воздухе вверенные ему самолеты и всегда переживал, когда не мог досчитаться, если кто-нибудь мешал.

Но вот сегодня впервые самолетов в воздухе было больше чем надо.

— Я «Орел-три»… я «Орел-три», — услышал командир голос Пиларжа по радио, — Вижу два американских самолета.

«Чудак, — подумал командир, — разнервничался от первого самостоятельного полета, началась галлюцинация».

— Это очень хорошо, — ответил он Пиларжу, чтобы тот успокоился. — Следи за приборами и готовься к посадке.

— Вижу два американских самолета, — повторил Пиларж и высказал предложение, от которого у командира захватило дух. — Разрешите атаковать их.

«Спятил», — решил про себя командир, но тут же вспомнил, что сам насчитал только что лишние самолеты.

— Боевая тревога! — отдал приказ на вылет дежурным самолетам. Пиларжу повторил: — Это очень хорошо. Готовься к посадке.

— Разрешите атаковать, — попросил еще раз Пиларж.

— Не выходи из круга, — услышал он в ответ.

Как только взлетели самолеты боевого дежурства, командир приказал всем новичкам совершить посадку. Приземление прошло гладко, но радость смешивалась с разочарованием. Дежурным самолетам не удалось перехватить нарушителей; граница была недалеко.

— Я бы сбил его, — заявил Пиларж, когда делали «кучу малу».

— Мог бы бросить в него ботинки, — заметил командир. Во время обучения летали без зарядов. «Но истребитель из него получится настоящий», — подумал командир.

«Станете шеф-пилотами некоторых западных авиационных компаний. Будете устроены на ответственных должностях в военной авиации. Пятьдесят тысяч долларов на первое время жизни в свободном мире». Эти и подобные «радости» обещали чехословацким военным летчикам листовки, разбрасываемые над нашей территорией. Немало было на них и снимков весьма скромно одетых, но многообещающих красивых молодых женщин.

Щедрые обещания судила и радиостанция «Свободная Европа». Преследовалась одна цель: соблазнить кого-либо из наших летчиков перелететь на Запад. Конечно, на новом реактивном самолете советского производства. Листовки попадали к тем, кому были доверены самолеты. Летчики прежде всего со знанием дела рассматривали снимки женщин, а уж потом читали текст. В большинстве своем читали без комментариев и после этого шли сдавать листовки. Призывы их не привлекали.

И несмотря на это, генерал и капитан, командиры и политруки, кадровые работники всех ступеней и сотрудники контрразведки имели много забот. Старались отбирать для переподготовки на реактивных самолетах лишь тех пилотов, которые действительно образцово несли воинскую службу, и, само собой разумеется, тех, в отношении которых была твердая уверенность, что все возможные обещания и призывы из мира «демократии» на них не подействуют.

Однако дело было не только в листовках и разных других призывах с Запада. В памяти еще сохранился неприятный горький опыт 1948 года, когда перелет на Запад, иногда даже целыми семьями, не был редким явлением. С той поры прошло всего лишь три года, но обстановка теперь была уже в корне иной, и все, кто нес ответственность за отбор летчиков, говорили себе: «Черт никогда не спит». Естественно, не обошлось без осложнений. Речь шла о весьма важном вопросе, решение которого нередко определяло судьбу человека, — о доверии или недоверии к людям.

Первую тревогу вызвал случай с надпоручиком Костечкой. Это был опытный летчик, ответственно относившийся к своим служебным обязанностям, но в то же время далеко не скромный в личной жизни: женщины, алкоголь, денежные долги. Долго колебались, стоит ли допускать его к полетам на реактивном самолете. Расходились во взглядах, и даже генерал проявлял не свойственную ему нерешительность. Ему было жаль хорошего летчика и израсходованных средств.

«Дай мне сотню крон, я возвращу долг в долларах с процентами. Улетаю», — обратился однажды к кому-то из друзей Костечка, будучи уже немного выпивши.

— Почему вы еще колеблетесь? — спросил капитан генерала, когда стало известно о намерениях надпоручика. — Разве мог бы кто-нибудь высказать такую мысль, если бы серьезно к этому не готовился?

— Глупости, Елинек, — заметил генерал. — Знаешь, уже давно был бы конец света, если бы осуществилось все, что люди говорят за рюмкой водки.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — ответил капитан любимой пословицей своей жены. Всякий раз, когда жена произносила ее в гостях, для капитана это означало, что наступило время идти домой. Но поскольку сейчас на столе в кабинете генерала ничего, кроме бумаг, не было, то поговорка прозвучала как веский аргумент.