– Откуда знаете? – миролюбиво спрашиваю.

– Мы всё-о-о знаим, што надыть, таварища линтинант, – пропел хитрющий Гасюнас.

Для первого раза личный состав меня резко не отверг.«Слава тебе, Господи!» – сказала, видимо, за меня живая тогда мама.

Лейтенант Дмитриев занимал две должности. Низшую, ремонтную, передал мне. По поводу второй, повыше, начальника артвооружения, сказал мне так:

– В мае демобилизуюсь. Ежели начальству глянешься, то тебе передам.

Интересуюсь витиевато:

– А может, передумаешь. Останешься. Чтоб мне слюни зря не распускать.

– Исключено, лейтенант-карьерист. Львов я свой предпочитаю. Оставлю, пожалуй, Печенгу Вам. Уроженцам Северо-Запада нашей бескрайней, необъятной.

И не понять было, как говаривал Аксёнов в «Коллегах»: «Куда склонялся индифферент его посягательств».

Продолжал я распрашивать уроженца Закарпатья:

– А скажи-ка карьеристу, что делать мне следует, чтоб не больно нравиться, но чтоб и без особой боли это протекало. Мне мой Север, ты прав, ближе, да парадным строем у меня не очень как-то…

– Не знаю, не знаю. Или выпивать нужно систематически. Сию минуту начинать. Или придуривать, как Ципардей. Сам думай.

Уходя, остановился и добавил:– По акту должен принять у меня все ремонтные машины с оборудованием. Вот тебе повод для первого запоя. Я их принимал у Соловья-разбойника. Еле удержался.

Один «Урал». Четыре «ЗИС»-а. Один ГТТ. Все фургоны. На ходу. Внешне приличные. Все разукомплектованы. Разбойника пытаю:

– А ты мастерскую долго возглавлял?

Всколыхнулся, посмотрел на меня ошалело:

– Дак до Дмитриева. Года два. А ранее не знаю.

– Состояние такое же было?

– Ха! Куды там. Хужее. Я прибрал. Закрепил, завинтил там. Струментик кой-какой поднатаскал. Да. Из дома кой-чего даже.

Ой, вот уж в чём у меня были «сумления». Пытаюсь ещё прояснить глубину бардака:

– А кто проверяет хоть состояние? Ведь будут же меня дрючить! А если чего ремонтировать надо?

– Э-э, – невозмутимо успокаивающе заурчал Соловей, – Ну кто проверять-то будет? Ну, приедет раз в два года артначальник из Петрозаводска. Как на нового заменят. Ну, потрендит. Акт составим, знамо дело, вместях. Пообещаем. Ага. Из дома принесть. Да и киздец.

Разбойник смачно высморкался всторону. Любил это и часто делал. Продолжил растяжно:

– А ремо-о-нт. Ну, чего ремонт. Мы ж только предохранители да лампочки в пультах у пушек менять можем. Всё остальное – не про нас.

– А ствол, не вижу его кстати, кривой? С ним как? – вскинулся я.

Старшина мне назидательно:

– Ствол согнул – даже хорошо. И на железную дорогу нажаловались. Майор Дудник писал. Мастак на такое. И майор Бакатин его в Ленинград отвёз. Сопровождал. Шибко рад был. Он теперь в дивизии. У нас был. Приезжал за стволом. Шлёпнули малость. Говорит, гните ещё. Но не очень часто. Раз в год. И без жертв. Чаще не надо. Жена не поверит. У него она больно стерва. Ревнивая. А он дак с радостью. В командировку чтоб ездить.

– Стоп, старшина. Всё. Чего ещё я должен принять?

Замолчал. Как на столб налетел. Глаза выпучил.

– Так эта… Оружие, значит, противогазы, пулемёт один числится, так он на складе у меня заныкан. А автоматы солдатиков в ружейке. Где они живут. В третьей батарее. Там всё чин-чинарём. Можешь не волноваться.

– Схожу, погляжу. Осмотрюсь, где это, – сам для себя говорю, а какая-то мыслишка в голове скребётся.

– Сходь, сходь. Порядок он и есть. Ну, а за шинели, матрацы потом распишешься. Шариф подкинет бумаженцию. Портянкам не удивляйся. Их немеряно числится. За всеми. Никто не ведает, как их списывать. В уставе не отмечено. Ладныть, пойду я, – засобирался линять разбойник.

– Погодь-ка, старшина.

И я стал на евонном диалекте выражаться.

– А чего ж мы тогда ремонтировать-то в силах? Акромя, как лампочки менять, – что-то вот около этого в голове у меня свербило.

– О! И верно! Дык, как же это я забыл-та? Ой, а вы, товарищ лейтенант, стал быть, меня спытываете? А я и точняк – забыл. Виноват. Как есть. Счас. Организуем, – Соловей вскочил молнией, выглянул из комнатухи-кабинетика, уже ставшей моей мастерской, хрипло заорал в коридор:

– Овчинников! А ну, дуй сюда. Пулей.

Я сидел ошарашенный.

Прибежал сержант. Соловей ему, тыча пальцем здоровенным чуть ли не в глаз:

– Двоих-троих живо. На квартирку к товарищу лейтенанту. Она ж вся разломана. Рядового Вечеркова, чтоб печки смастрячил. Окна, двери, стёкла. Жива! Чтоб полный ажур. Чтоб товарищ лейтенант, хе-хе, ухи боле не морозил.

И уже мне, совершенно обалдевшему:

– Квартирку ту знаю. Цыпардеева. Сиживали у него. Разгромлена малость. Да ничего. Зробим. Вот он и будет наш ремонтник.

Не знал уж я: смеяться иль плакать. Прямо стушевался:

– Спасибо. Ясное дело. И не думал вовсе. Я ж чего хотел спросить, старшина. Майор-то этот. Повёз ствол кривой. В переплавку что ли?

Вот что у меня в башке чесалось. Былая моя слесарная юность. Ну, куда он годен-то? Загнутый. А Соловей мне:

– Зачем плавить? На завод. В Питере. Прямить там будут. И в дело.

Ошалеваю:

– Как прямить? В какое дело?

Соловей со своей разбойничьей ухмылкой:

– Да уж знамо не нам. У Бакатина, слышь ты, баба-то не абы как. Ейный то ли деверь, то ли кум, не разберёшь – в Москве. Сам майор хотел дале пойти служить. Проситься повыше. За кордон. Куды-нибудь к этим. Ну, где евреи. Бесчинствуют. Дак свояк этот шепнул, что – не надо. Мы туда, мол, оружие бэ-у сплавляем. Вот они пока в Мурманске и остались. Переждать. Я так смекаю, и ствол наш туда пойдёт. К евреям. У нас кулибиных-то – хоть этой самой ешь. Выправят.

Разбойничья рожа победно глядела на меня.

И руками я замахал, ухо обмороженное своё задел, чуть не заплакал:– Всё, теперь всё. Пошёл я автоматики гляну. Ну, как там, не дай Боже, с кривыми стволами…

И вот потекли подобные денёчки. Этот выдался неслабый. В квартирку, оказывается, ципардейкину мы с Поповичем вселились. Соловей-разбойник, к бабке не ходить, мне ещё, ой, видать, принесёт развлечений. А на Ближний Восток мы не попали – так, может, не совсем и сожалеть надо об этом. В родной Печенге-то спокойнее. Или время покажет?

7. Со второй попытки

В Печенгу мы, естественно, покатили при первой возможности. Я позже других. Пока ухо не выправилось. Стеснялся я его. И зря. От глупости и неопытности. С самым красным и большим нужно было и переться. В Дом офицеров. На танцы. Больше поводов для знакомств получилось бы. Товарищи офицеры и не такие заявлялись.

В первый же мой выход. В Печенговский свет. На бал. Стою в малом кружке. Сослуживцев. Малец порхает в танце. Лейтенант Башаримов, молодой кадровый, красавец с узбекской, видимо, наследственностью, подводит двух дам. Та, что помоложе, всё время чего-то рассказывает. То ли про жизнь гарнизонную, то ли про украинские галушки. Башарим мне шепчет:

– Жена Поливца. Пригласи танцевать. Кивай и поддакивай. Скоро отвяжется. Сама.

Приглашать даже не пришлось. Сама на мне повисла. Начали топтаться. После вернул даму на то же место. Стоим, чего-то обсуждаем. То ли про нототению, то ли про «Солнцедар». И тут подлетает, в буквальном смысле, супруг. Поливец. Внешность у помполита – острохарактерная. Обширная лысина. Черепушка здоровая, как у Ильича. Ему бы бородку. Живот вперёд торчит огурцом. Очень быстро передвигается. Семенит. Чтоб не упасть. Ко мне сразу, тыча в даму пальцем:

– Твоя баба? Я станцую. Тоже. Сейчас.

И улетел.Я, понятно, опешил. И дама, и другая дама, и Башарим – ноль эмоций. Продолжают светскую гарнизонную беседу.

Со временем и я обтёрся. Привык.

А у Башарима выпытываю:

– Чего ты с замполитовой половиной валандаешься? Она ж вроде какая-то странноватая. Если не сказать – ущербная.

– Поливец мне обещал, что поспособствует. На политдолжность. Куда-нибудь повыше. Огневым взводом сыт я уже. Вот и шевствую. За супругой.