В Печенгу родную вернулись. В Заполярном кабак посетили. Пушки, тягачи, машины на колодки поставили. Траки чистили, мыли, солярой мазали. Соловей-разбойник изгибами шевелил и бумажками, гильзы стреляные орудийные считал, путался, матерился, начинал снова. И весной запахло. Солнца много стало. И мороза тоже.

Сокол, майор, зам по второму штату остановил меня на плацу. Сигаретку свою коротенькую в мундштук засовывая, порадовал:

– Поди, уж засиделся. Собирайся. Поедем в мой дивизион. Во второй. Открывать консервы, закрывать консервы.

Я чего-то несуразно хохотнул:

– Файзулу тоже возьмём?

Сокол мотанул головой, сожалеючи:

– Не получится. Они тут с голода все передохнут. А жаль. Нам бы там припеваючи было.

Запоздало, спрашиваю:

– А чего делать-то будем? И куда ехать?

Пыхнул с удовольствием никотином майор:

– Под Мурманск. В артполк. Смазку поменять надо. На всей технике. Стоит на консервации.

Надо бы о деле выяснять, а я чего-то опять не туда:

– Почему, товарищ майор, эти маленькие смолите? Я пробовал. Длиннее, а по цене также выходит.

Задумался о чём-то грустном Сокол:– Да. Вонючие. Что есть, то есть. Не отнимешь. Привык. Когда-то на мотоцикле гонял. С мундштуком удобнее. Короткие. На ветру не загибаются.

Команду собрали больше взвода. На паровозе поехали. Посёлок Кола. Окрестности Мурманска. Поставили шатровые палатки. В парке, рядом с пушками.

Три недели тихой размеренной жизни. Майор сидел у палатки, наблюдал. Кажется, в город ни разу ездил. Смазать, перемазать – командовали спецы из артполка. Я солдатиков строем водил. В столовую, пару раз в кино. На выборы один раз. За Советскую власть проголосовали.

На главпочтамт катался в воскресенье. Домой звонил. В Ленинград. Одно грустно: денег было с «гулькин…», этот, не помню как. Чего-то нам командировочные не дали вовремя.

Раз вечером Сокол вздохнул тяжко, но решительно:

– Всё. Амба. Куплю «Урал». У Дудника перезайму. Уж не помню, когда и курил за рулём.

Поддержал его по мере сил:

– За пивом сгоняю.

Наскребли всего ничего. Бутылки на три, вроде. А пиво в Мурманске было замечательное. Там вода удивительно мягкая. А пивзавод – рядом. В посёлке Кола. И говорили, варит пиво – чех. Фиг знает, откуда он взялся.

По телефону друзья надоумили, как связаться с Лёхой-шлангом. Он стоял в Североморске. На ремонте. Корабль его стоял на ремонте. Большой, десантный. Это естественно. Шланг сам был очень большой. На малом он бы не поместился.

И в будний день, утром, гляжу: между пушек протискивается здоровая чёрная шинель. А над ней – круглая довольная рожа.

Шланг! Собственной военно-морской лейтенантской персоной. И ведь, зараза, прошёл через КП полка.

Привёз потрясную воблу. На подлодках только давали в те времена. В больших запаяных банках. Угостил Сокола. Майор без слов меня отпустил. До вечера. С воблой и с сигаретой прошелестел:– Иди. Не наедайтесь слишком. Домой вернёмся, Дмитриева сменишь, с бумажками набегаешься, пить будет некогда.

Покатили с Лёхой в Мурманск. Дорогой спрашивает меня:

– Кого это сменишь? Ты. Где-то есть ещё больший «чайник» [51] ?

– Обижаешь, морячок. Стану начальничком артвооружения. Глядишь: в кадрах останусь. А ты?

Я ему весело отвечал. На душе птички чирикали. Лёха в кабак вёз. В «Арктику».

Долго обдумывал сей факт Лёха. От природы он очень обстоятельный и несуетливый. Изрёк:

– Ни ты, ни я не останемся. Факт. Обусловленный.

– Это почему же? И шансов не даёшь что ли? – прямо возмутило меня. Шланг опять рассудительно:

– Я б остался. Мне и форма нравится. На посудине мне все говорят – не выйдет. Нельзя.

– Чего ж это так? Места много занимаешь?

Лёха вздохнул горестно:

– Трепло ты. Я – мягкий. Натурой. Хоть и габаритный.

Нечто подобное мне ещё лукавый Гасюнас не предрёк. Позже.

Уже за столиком, в узком длинном зале «Арктики», после первой, али второй, спросил Шланга опять:

– А мне чего не даёшь света зелёного? У меня ведь и батька, почитай, всю жизнь в погонах.

– У тебя отец кто? Вот. Журналист. Ты его превзошёл. Не в ту степь только. Языком трепать.

В оркестре импровизировал один бородатый. На коленях – баян. Правой успевал барабанить. Левой тыкал в пианину.

В зале – большинство корешей шланговых. В чёрных мундирах. Я один в сапогах.

Выпили. Я обиделся, кажется:

– Так я значит – трепло?

Хотел ответить Лёха. Когда он выпьет – ещё медлительнее становится. Из-за соседнего столика ответили. Литер моложавенький, мориман испечённый:– Прав ты, корешок. Вот я тут стиш сочинил:

«В канаве лежит офицер ПВО.

Не дохлый, а пьяный, простите его.

Вчера вызывали его на ковёр.

Сношали-сношали, но он не помёр».

До драки не дошло. Чуть-чуть. На воздух пришлось удалиться. Фамилию литера помню: Осмоловский.

Курили на широкой аллее Мурманска. Без деревьев. Слева на сопке – городская библиотека.

Говорю Лёхе:

– Вот опять ты поил-кормил. А ведь спасибо тебе главное – не за это. Ты первый мне принёс журнал «Москва». С «Мастером».

Помолчали. Шланг подхватил:– Помнишь, как пиво ходили вдвоём пить учиться?

Мы оба пиво не терпели в юности. Простите меня, все мужики планеты, но я его и до сих пор не жалую. Не облегчает и с похмела.

Пошли тогда вдвоём с Лёхой привыкать. А то стыдно было. Угол Невского и Мойки. На стороне «Баррикады» Буфетик был крохотный. Пиво бутылочное, «Рижское». Сейчас-то скажу: прекрасное! И бутерброды с твёрдокопчёной колбасой. Мы с Лёхой взяли пару пива и четыре бутерброда. За соседней стойкой два мужика взяли пять пива и один бутерброд. Смотрели на нас, как на…, ну, понятно, да?

К пиву мы привыкли слегка, но не полюбили. Не судьба.

Сидели мы тогда на склоне сопки у библиотеки и не знал я, что через два-три года в ней я возьму легендарный журнал «Москва», дам читать Саше Васильеву и три вечера буду наслаждаться, на него глядючи. И переснимать ночью мы будем на фото.Всё это будет потом, потом…

Пушки второго эшелона были смазаны. Зачехлены. Остались стоять довольные. Мы вернулись в Печенгу.

Прошёл ещё месяц.

Дмитриев готовился к дембелю. Принял его должность Павлючина. Внезапно. Гарбузёнок и я остались при своих. Я с радостью, Гринька со слезами.

На носу – ученья.

Завтра идти на артсклад. Смотреть запасные стволы. Павлючина завлекает.Неохота…

Часть вторая Заполярный детектив

1. Караул вызывать надо

То есть, вроде бы как собрались оттиснуть печать на пластилине, да забыли или передумали. Бирка фанерная есть. Верёвочка есть. Пластилином залеплена. Вроде как пальцем прижата.

А оттиска печати нет.

Сплошное недоумение.

Павлючина явно не понимает в чём дело. Очки с толстоватыми линзами на кончик носа сползли. А нос-то крючковатый несколько. Западноукраинский. Не моему, новгородскому, чета.

Глаза павлючьи недоумённо выпучились. Бирку и так и сяк поворачивает. Не срывает пока.

Я, пока ещё подспудно, думаю, что это он сам, по своей интеллигентской рассеянности забыл раньше печать шлёпнуть. И какая, мол, херня, хозяин-барин, сам забыл, сам снова запечатает. Амбары все на месте. Стволы да ящики со снарядами тащить отсюда… Найди таких дураков. Тут по приказу-то делать ничего не хочется.

А Горин, ефрейтор ушленький, из-под моей руки вставляет:

– Э-э, товарищ лейтенант, надо бы начальника караула вызывать.

Павлючина покрутил головой, меня тихо спрашивает:

– Что делать-то, Вадим, а?

До меня стало понемножечку доходить опасная странность происходящего:

– Не знаю, Володя, не знаю. Твоё дело. Смотри сам.

Вовка далее снимает бирку. Рассматривает бечёвку. Начинает распутывать. Я не успеваю её разглядеть, он дёргает верёвочку со словами:

– Да вот, вот же она порвана.