– Момент, – тормознул я Дмитриева, – А в прошлый раз что приключилось? Дьяк дважды мордой ткнул. Просвети.

– Начальника полигона требовалось срочно отвезти. По делу. Стратегическому. Кажется, в баню, – вынужден был приоткрыть предо мной частицу тайны мой начальничек.

«От-те на…», – булькнуло в голове. Остолбенел. Выпучился на Дмитрича, видимо, рот приоткрылся.

– Так значит…, – стало доходить до меня потаённое тактическое значение взвода ремонтного артиллерийского.

– Да, да. Кумекай дальше сам, – значимо стал кончать инструктаж арт-начальник, – Фургоны должны быть внутри прибраны, как свадебные. В прошлый-то раз командира полигона чуть не зашибло то ли «струментом», то ли печкой.

Я остался столбом задумчивым. Митрич гордо собрался удалиться. Но ещё обернулся ко мне:

– Да не дрейфь, салага. И Соловей, и водилы дело туго знают. Ты, главное, им не мешай. Но взирай каждый секунд очень строго. Так что взвод наш на Ладоге – для особых поручений. Цени и помалкивай.

Я запоздало пискнул:

– А Гасюнас и Пуоджюнас, водители-механики…?«Значит, хитрые водилы кой-чего навидались. Вот откуда Гасюнас в дворцовых тайнах волокёт. А я-то стволы выправлять своими силами удумал. Заткнуться мне вовсе теперь следует или же дома, на побывке, прихвастнуть можно? Мол, командую частью особых назначений…»

Ага. И была первая моя Ладога. И был я приставлен к своему взводу для особых поручений. И в Ленинграде смог побывать полтора раза.

Первый раз, презрев ночное патрулирование на станции, удрал с последней электричкой. Ловили, как и отмечал Дьяк, круглосуточных «бабочек». Лучше штаба планирования было им известно: когда и откуда прибывает часть на стрельбы. Ещё по дороге, в Волховстрое, услышал я на перроне радостные крики девичьи:

– Вона, гляди, «чёрненькие» катют. С северов. Оголодавшие.

Спецпошивы чёрного цвета. Ватные куртки и штаны. Составляли гордую отличительную особенность службы нашего личного состава. Со всеми отсюда вытекающими. «Бабочки» летели – почище, чем на мёд. Да ещё со своим угощением.

Естественно, мы их отловить всех не могли. Но шла весёлая охота. В первом же патруле я – вот уж воистину салага – потащил из кустов за рукав девицу, приговаривая:

– Ну, ты, шалава. Да сейчас…

Услышал в ответ, архипрезрительно:

– Молодой человек. Вы, может, и окончили «вышку» [49] , но не у нас по классу фортепиано. Мы сюда на пятые стрельбы выезжаем. А вас только первый раз видим.И остался я на перроне обомлевший. Дама вернулась в кусты. Как по нотам.

Позднее, вспоминая этот музыкальный пассаж в нашем кругу, спросил у Белого Уса. Когда он к нам прибыл. На усиление.

– Слышь, Мишаня, а к вам в Дойчланде залетали местные мухи-цокотухи? На солдатиков наших? Советских?

Он, как всегда, заретушировал всё:

– Хочешь, чтоб я выдал одну из тайн Восточного блока? Если не специально хочешь, то по наивности. Так скажу: местное население тоже приносило детям воинов-освободителей выпить и закусить. Примерно в таких вот пузырях.

И Белоус разлил по стаканам капли со дна «Костыля». Бутылку такую он до нас, ч-у-у-дом, довёз. Из дружеской гэдээровщины.

А потом, с присущей только ему дурацкой неожиданностью, повернул разговор другим боком:– О-о! А тебе, чоновец [50] ты наш, по горячим-то, по следам у Гриньки б следовало выяснить. Не коллеги его благоверной выезжали тогда на полигонные стрельбы? С шефскими концертами?

– Ты что ж, каналья, в него зóлил-то, а? Что он треснул? – разорялся старшина Парасюк, транспортный взводный.

– Дык, как обычно, тов-рищ стрш-на, – даже и не очень старается оправдаться ефрейтор. Со старшиной они земляки.

– А чего ж он треснул-то тады? – продолжает Парасюк.

Оба глядят на приподнятый передок нашего автобусика.

Движок «разморозили».

Грустно им обоим от того, что придётся ходить вокруг него до конца стрельб. И ремонт не сделаешь, и не плюнешь. Нужно что-то изображать.

Дмитричу, для повышения личной значимости, пришло в голову:

– Эпоксидную смолу достать сможешь? Командируем в город.

К этому моменту уже надоело по самое некуда с утра до ночи на каждой стрельбе быть: наблюдающим, страхующим, дублирующим,… Никаких «шишек» я никуда не возил. Ни в баню, ни в кордебалет. Только накладные на расход бензина доверяли подписывать. И, стало быть, спецоперации мой взвод проводил справно. Без меня.

Мордой в грязь мне тоже не очень-то улыбалось попадать. Как говаривал наш Дудник: «Сам себя не похвалишь – сидишь в компании, как обгаженный».

Поэтому на запрос Дмитрича отвечаю снисходительно и с гонором:

– А-то! Ежели не я, так и никто на всём ладожском побережье достать её не сможет. Условие одно: строгая тайна. Из стратегических запасов будет. Лично для вас.

Я ещё и половину литрухи спирта взял. У Дьяка. Тоже, видать, из стратегических. Покатил в Ленинград. Где взять смолу? – ума не приложу.Выход один: Звонить старым корешам. В Политех.

Жека, к счастью великому, был на месте. И Бахмат тоже. Продолжали науку металлургическую поддерживать. В ожидании такой случки с нашей доблестной армией. И спиртяга им также не лишним всегда был. Для чистоты эксперимента.

Прощались, Бахмат поинтересовался:

– А-а? Эта. Чего клеить-то буите?

– Чего-то в моторе, – говорю. – Разморозили. Вдрызг.

Жека заикал и заржал:

– В стороне держись.

– Бить-то сильно будут? – интересуюсь я.

– Ага, – подтвердил кто-то из них двоих. – Всё греется и всё течёт. Что эпоксидкой, что соплями.

Мне уже на последний электровоз пора. Смело спрашиваю:

– Как сделать техусловия не-не-сублюдаемыми?

У Жеки размер головы был 61-ый! Не зря.– Скажи. Клеить поддон надо чтобы. Автобус пусть кверх пузом держат. Трое суток. На вытянутых руках.

Эпоксидная смола что-то где-то склеила, конечно. У кого-то дома. Так я побывал в моём родном городе в ту зиму второй раз.

10. Накануне

С Ладоги ехали все очень довольные. Очень. Хорошо отстрелялись. Кругом получили отличные оценки. Были, конечно, некоторые шероховатости. Были. Как же без этого?

При стрельбе батареей по локатору, одна пушка «заметалась». Все с отворотом на сто восемьдесят глядели, а одна не послушалась. И нагло «прищуривалась» прямо на самолётик. Неполадка случилась в кабеле. И предохранитель сгорел. Быстренько мы это устранили. А то бы мне статься могло и влететь. Я наблюдающим был. По распорядку стрельбы. Да ещё и Файзула наблюдал. Для удовольствия. За любимым манёвром. Кричал, визжал. Хорошо, за грохотом пушечным не слышно было. Спрашиваю его в перерыве:

– Слушай, Файзула-хан, у тебя глаз-то хороший, а? Не ты нам стрельбу чуть не «сглазил»? Зениточка-то одна, вишь, не за тобой ли дулом вертела?

Развесёлый Файзула ответствовал мне загадочно:

– Ай, ничего не понимаешь. Гляжу – всё отлично бывает. Уйду – неполадки, понимаешь, могут.

А ведь точно излагал, башкирец степной!

Оторвал Дьяк его от созерцания. Погнал по делам водочно-закусочным. Для подтверждения хороших очень оценок. За стрельбу с отворотом. Чтоб на командном пункте утвердились те отметки.

И на тебе!

Соседняя с нами батарея выполняла стрельбу «по конусу». За самолётом тянется на тросе. Макет.

Взводом стреляют Подать команду должен стреляющий взводный:

– По конусу! Наводи!

А потом уже и:

– Огонь!

Это стрельба фактическая. Обстановка – нервная. И это очень мягкое сравнение.

Взводный извёлся, перегорел, командует:

– По самолёту! Наводи!

Ну и выполнили. Дословно.

И влупили.

И трассы очень хорошо пошли. По самолёту. Не зря им «боевые» платили за вылет. Летун «конус» отцепил и умотался.

С КП над полигоном поплыл мат.

Файзула-хан потом причмокивал:

– Ай, зря уехал. Праверять всех нада. Ни кансервы-масервы вазить.

Память, кстати, на цифирьки у него была феноменная. Абсолютно все закладки продуктов по кухне, по всем выдачам-раздачам знал наизусть. До граммов.Искренне, до азиатского степного восторга, любил стрельбы. Истинный наш поволжский брат.