– Кроме ефрейтора Горина и рядового Фуряева, кто ещё на складе тогда работал? А кто мог, но не хотел? А хотел, но не мог?

– А кто ещё хотел должность начартвооружения занять?

– А жена Феркесина знала, где пистолеты хранятся? А почему вы не знаете, знала она или нет?

– А вот кто ключи от склада давал? Дмитриев или Павлюк? Как это Павлюк давал, да вы не взяли?

– А Феркесин зачем вас с собой взял на другой день на складе ковыряться? Вы ему посоветовали печать срезать и забрать с собой?

– А старшина Соловьёв вам чего-нибудь предлагал со склада из излишков? Так-таки и ничего?

– Почему только ефрейтор Искам и рядовой Сущенко ездили в отпуск? А вы сами во Львове бывали?

– Куда Феркесин дел срезанную печать с отпечатком пальца? Как это вы не подумали и согласились лезть рукой в шкаф с пистолетами?

И т. д.

Написанный майором протокол читал не внимательно. С ужасом представил: месяцами сидеть в камере, ходить на допросы… Всё подпишешь, лишь бы быстрее в зону, на лесосеку.

Хотел уходить. Время опять к обеду. А майор меня тормозит:

– Погодь-ка. Пойдём вместе. Хозяйство покажешь. Туда-сюда. Где какие замки, что опечатываете.

Около часа водил его. Тоже, как с вопросами, кидался в разные стороны. В ангаре мастерской вдруг спрашивает:

– А ефрейтор Искам здесь? А ну, подь сюда, Искам. Лейтенант, ты свободен. А ефрейтор – за мной.

Искам, как сейчас помню, Виктор – немец. Из Поволжья. У нас в части их было человек десять. Все очень приличные бойцы.Я покатил в столовку.

Вечером заступать мне в караул. Нужно, чтоб меня Борька запер снаружи. Якобы меня нет. А к разводу отпер. Или можно через чулан, чердак, другую квартирку выйти самому.

А пока зашёл Мишка. Принёс немного новостей. Из штаба. Не для общего пользования.

– С чего начать? С главного или с мелочей? Обычно спрашивают: с хорошего или с плохого? Ну, у нас хорошего нет и не предвидится.

– Начни издалека, – предлагает Попович, – И постепенно приближайся к полной ампутации.

Мишка успокоил:

– Наркоза нет, сейчас резать не будем. А издали – пожалуйста. Комдив запретил нам отпуска. Вот они и скрылись вдали.

– Продолжай, добролюб ты наш. В Заполярный-то хоть не запретят? – подал голос я.

– О! А это идея. Мой начальничек ужесточить режим желает с целью нахождения своего личного оружия, – издевается Мишутка над нами.

– Только не от себя этот почин выдвигай. А то начпрод тебя отравит, зампотех тягачом переедет мёртвое тело, нач твой штаба от тебя откажется, мы твои эстампы все растащим, на твоё место Гарбузёнка выдвинем, – радостно даже, выдал Боб.

– Гарбузятина писать не умеет, – Мишке скучно было в каморке штабной торчать. Его ещё не начали допросами пытать. Вот он и развлекался. Над нами.

– Мы за него по очереди марать бумажки станем. Однако отвлеклись. Ещё чего поганого принёс, крыса штабная? – любовно продолжил сбор слухов Попович.

Мишутка – молодец, конечно. На «крысу» внимания не обращал. Знал, что всё проходяще. А с таким, как Феркес – всё одно, что медведю лапу жать: страха много – удовольствия никакого.

– На Ладогу или не поедем, или в последнюю очередь. В начале сентября, – добавил ПНШ.

– Зашибись! Бутылки пустые по всему полигону собирать. И девки непотребные – все наши, – болтанул я, чисто не думавши. На стрельбы-то хотелось.

Не стрелять, нет, Боже упаси. В Ленинград ведь съездить лишний раз, о чём речь?

– Ну, ты-то, выдающийся наш, можешь не беспокоиться. Особо приближённые к ЧП, вроде тебя, тут останутся. Такое есть пожелание. Уж и не знаю, от кого исходит, – постарался сразу же успокоить меня Мишутка.

– Тады – «ой», – стало очень тоскливо, но надо чего-то бодрое болтануть, – Записочку передадите в Питер. Одному пареньку. Он у меня подругу «увёл». Клариссу незабвенную. Будто я, начштаба, предупреждаю его. Пусть шпалеры перепрячет понадёжнее.– Знал, что ты умом-то, не очень. Однако, чтоб до такой степени… Иди спать. Вечером свой шпалер получишь – так гляди, не балуй. И перестань каждый раз его смазывать. Уже интересуются. «Те кому надо», – это Борька прервал наш диспут, – Пойдём, Мишутка, к тебе. Запрём его снаружи.

Стою на плацу. Идёт развод. Дежурным заступает опять Пелипенок. И весь состав караула его. Мои продолжают на складе изображать наведение марафета. Естественно, под началом Соловья. Майор Дудник, конечно же, обозвал это насилованием Му-му. Ещё добавил из своего богатейшего армейского опыта. Войну он закончил в Польше. Потуги на складе сравнил: «В Варшаве хотели улучшить работу публичного дома. Ремонт, занавески, музыка,… Старый еврей их вразумил: пока девочек не смените…»

Этот случай Дудник рассказывал уже второй раз. В первый раз Гарбузёнок, с присущей ему деликатностью заржал:

– Мой папахен тоже в районе Австро-Венгрии ногу потерял. И мне этот самый анекдот рассказывал.

Майор не зря отшагал пол-Европы. Его смутить было труднее, чем Соловья-разбойника.

Отвечает Гарбузёнку:– А твой батька в каких войсках служил? В автобате? Так это он и был, значит? Совет давал пани Зосе. Бандерше. Я ж его там и встретил. Во, бля! То-то я всё думаю, на кого, ты лейтенант, похож?

А развод тянется своим чередом. Мне менять Малька. А с ним всегда стрёмно. Он как-то с первоначалу самую заурядную распространённую херню с ПМ чуть не выкинул. Стал забавляться. Затвор передёрнул. В канале – чисто. Хотел «щёлкнуть». Я оцепенел. Не знаю, чего его удержало?

Мои мыслишки прервал посыльный с КПП. К заступающему комбату. Меня, мол, требуют. И отказываться от приглашения не стоит. Пелипок пожал плечами. Мне:

– Шагай. Мой сержант, твой помощник примет караул. Будет тип-топ.

Ясно дело, я – в библиотеку. С тех пор на предложение, «сходить в библиотеку, прочитать пару книжек», думаю не о портвейне. А о библиотекарях. Которые меня там ждали в те времена.

На этот раз компашку возглавлял подполковник. Пока не знакомый. Опять танкист. Очень смурной. Абсолютно лысый. С вислыми боксёрскими плечами. Всю дорогу сверлил меня взором. Не мигая. И молча.

Вёл задушевную беседу военврач. Майор. «Лечить будут», – тоскливо подумал я. В бытность мою в военмедакадемии приходилось слышать. Да и видел. Как самые гуманные на кошках бедных диссертации себе кропали.

Третьим присутствовал наш старлей. Его в первый раз привлекли.

– Знаем, куришь, лейтенант. Угощайся, – предложил мне врач, доставая из кармана бело-красное «Мальборо».

Ну и ну! Начало семидесятых. Край СССР и планеты. НАТ-ы рядышком. И майоры Пронины передо мной на стол – пжалста! Кури, Вадя. Ихние.

Это я сейчас так стебаюсь. Тогда мне было просто очень грустно.

– Да, у меня, вот. Свои, – достал из галифе мятую «Шипку». Кстати, отличные были сигареты, – Боюсь кашлять стану.

Закурили. Я-то точно. А вот они – не помню. Мальбору они не запаливали. Точно. А старлей тянул Беломор. Нет. Экзотику капиталистическую не могли тратить. Выдавать им их должны ж под отчёт.

Майор открыл ящик письменного стола. Достал пистолет. Макарова. Положил перед собой. Все глядели на меня. Помолчали секунд пять-шесть. Лечащий врач говорит. Спокойно, дружелюбно:

– Ну, что, лейтенант. Оружие любишь, знаем.

Пожал я плечами:

– Ну. Люблю. И что?

– Чистишь часто. В карауле. Другие только сапоги чистят. И то носки. Задники у всех грязные.

Я покосился на свой левый каблук. Да. Грязноват.

Майор продолжил обо мне:

– И у сослуживца одного просил. Из дома привезти. Наган. Закопанный.

Ну, ясно дело. Уже идёт во всю широкий опрос. Прочёсывание личного состава. Прекрасно помню. Из «Заполярного» в автобусе ехали. С зампотехом лейтенантом Размазовым трепались. Он родом из каких-то уральских или яицких казаков. Я спросил, умеет ли шашкой махать. Он сказанул, что из пулемёта тоже. У них там попрятано, позакопано всего. Ну, я и не упустил случая. Языком-то:

– По экспедициям буду мотаться. Поедешь в отпуск – привези. Я тебя в Питере с девушкой познакомлю.