Но уж тут-то танкист не знал, что выражается словами моих родных и близких. И это внезапно меня успокоило. Все мыслили, все мы чувствуем, все друг друга донимаем одинаково.

Через долгие годы, дочка моя Настька, мне скажет: «Опять батя наш рехнулся. К старой куртке новые карманы пришивает. Рукодельник наш».

А особист ещё меня уел:

– Вот и деньжат у тебя маловато. А они нужны. А надо загнать что-нибудь. А что? А пистолетики-то, а? Почём один макаров-то, а?

Молчал я совсем. Чего мне сказать-то было? Уже смотрел грустно и тупо в библиотечный угол.

Вместе помолчали.

– Ладно, иди, литер. Думай. Это только начало.Уж в этом я не сомневался.

Только побежал на Сики-Ёкин пляж, ну думаю: взвод меня встретит радостью. Пляшите, мол, товарищ лейтенант. Нашли!

Нет. Не выгорело мне. Даже наоборот. Завернул меня посыльный обратно. Уже более-менее разумный.

– Извините, товарищ лейтенант, не успел вас перехватить на выходе. Опять требуют. Немедленно.

В другую комнатушку меня запихнули. К капитану теперь. Щитом и мечом отмеченному. Невзрачному мучному червю. По повадкам. Совершенно ко всему безразличному. Ко мне, к солнечному дню за окном, к нашему ЧП, к чистому воздуху.

Курил беспрестанно. Я сел без предложения. Ему было глубоко наплевать. Похоже, я мог бы лечь на пол у его стола.

Он задавал монотонным голосом короткие простые вопросы. Кто я, откуда, куда пошёл, где стоял, а куда тот ушёл. Я тоже вяло, убого отвечал. А он очень длинно и долго писал. Я чуть со стула не упал. Засыпал. Забыл о времени.

Забыл, что надо было пожрать. Закончил – дал мне читать. Листов шесть-восемь накатал. Мелким почерком. Очень подробно и очень скучно. О том, как мы ходили в тот злополучный вечер. Читамши – чуть сознание не потерял. Убей – не помнил я через пять минут уже, о чём он сочинил. Подписывал каждый лист. Первый раз в жизни.Вышел, пошатываясь. Пошёл в столовку поужинать. Последним. Ел перловку с селёдкой. Перловку – помню. Селёдку – помню. А как ему отвечал и что он писал – не помню. Гипнотизёр хренов. Два дня после этого не курил. Пропах его беломором поганым.

У штаба толклись однополчане. Как в прострации, хотел идти к дому. Меняйла неунывающий окликнул меня чрезвычайно заботливо:

– И куда ж ты мимо-то шагаешь, лейтенант? Тебя все ждём. Думали уж позвать, да командарм отговорил. Ничего, говорит, подождём ещё, сейчас должен подойти сам. Наконец-то. Совсем заждались.

Всем было лень даже хихикать. Так, глянул в мою сторону кое-кто. Подрулил я к штабному крыльцу. Стали втягиваться внутрь.

В командирский кабинетик набилось нас ещё больше, чем с утра. И если утро было мудрёное, то вот каким выдался вечерок.

Всё совещание я не помню. Вернее смутно. Кроме ярких деталей. Командарм сказал:

– Поиски вокруг произвели. В первом приближении. Результаты – ноль. И хорошо, и плохо. Нашли, конечно, кое-что попрятанное. Сапоги с консервами. Это вокруг любой части. Чаще надо шерстить. Забота замов по тылу. Если это не они сами.

У майора Каминского слегка афишу перекосило. Чего-то ещё вдалбливал генерал. В первую же паузу вклинился подполковник незнакомый. Слева сидел от Володина. Артиллерист. Всю жизнь помнить буду. Спокойно, чуть посмеиваясь, в упор на меня глядя, сообщает:

– Товарищ генерал-лейтенант, просим обратить особое внимание. Все выполняли ваш приказ. Прочёсывали с личным составом. И только начальник мастерских своих подчинённых бросил. На весь день. А район ему был выделен очень интересный.

Так меня не мордовали никогда в жизни. И за что?

Задыхаясь, спотыкаясь, пытаюсь начать:

– Това-щ, ген-рал лен-нт, дак ведь меня…

Прямо, как мои литовцы или азербайджанцы из хозвзвода. Заикаюсь. Забыв родной язык. Хорошо, молоденький был. Сейчас кое-где читаю, как седые генералы, случалось, выпадали плашмя из высоких кабинетиков, с инфарктами. После таких вот примочек.

Командарм меня не стал и слушать. Поднял ладонь, чтоб я заткнулся. Что я и сделал. Замерев с отвалившейся челюстью.

Говорит Володин спокойно, поморщившись, как от прикосновения к чему-то противному:

– Вас, лейтенант, государство призвало служить ему. На два года всего. Так извольте выполнять свой долг, как положено. Чтоб такого больше не было.

И всё!

Как забыл про меня. А подполковник на меня зырится, лыбится глумливо.Стоял, потом обливаясь. Совещание кончилось, все в коридор – на выход.

Коробок один, придурок, не забыл про меня, за локоть ухватил, мордочку свою окрысил, слюной побрызгивая, кричит, чтоб все слышали, мимо топавшие:

– А я вот вам, лейтенант, не генерал Володин, командующий. Я вашему отцу напишу. Скажу, как ты тут позоришь, понимаешь. И матери…

Хотел я ему в глотку вцепиться. Заколотило меня с огромной частотой и амплитудой. Ангел-хранитель сберёг. Почти заорал ему в мордашку:

– Если ты, сука, родителей тронешь – убью, на …! Завтра мне в караул. Шпалер получу и патроны! Запомни, сука.И амба. Больше Коробок меня до конца службы не цеплял. Как забыто.

На крыльцо вылетел. Поздно. Все уж разбегались. То, что меня оприходовали, было шибко замечено только мной. Для остальных это – комариный писк. Большой разбираловки-то не было. Даже не интересно.

Дудник вышел на крыльцо. Мне, трепыхающему, подмигнул:

– Не ссы, лейтенант. Всё сено-солома.

– Ка-акая солома? – не включился я.

Майор снисходительно, уже уходя:– Ну, семечки. Какая разница? Только у нас уже не семечки, не цветочки даже. У нас уже ягодищи, вот такенные.

Поплёлся я в домик наш. На выходе у КПП, снаружи, у шлагбаума стоит подполковник, меня только что обработавший. Поманил пальцем. Фурага у него надвинута на самые брови. Глаз не видать. Подбородок вздёрнут победно. В уголке губ спичинка. Мне тихо, как заговорщику, выдаёт:

– Понял, лейтенант? Так надо. Не булькай кипятком, а примечай. Дело-то, вишь ты, какое непростое. И всех, и тебя ещё освещать будем. Гляди.«Газон» подкатил. Он в него влез. Свалили.

7. Семь штук – это перебор

Выпили чаю с Поповичем. После прочёсывания окрестностей, разбора кто как отличился, после моего несомненного лидерства в этом процессе, после того, как «те, кому надо» умотались по своим секретным делам – сидим дома. Курим. Я один смолю. Боб никогда и не баловался. Спрашиваю его:

– Скажи-ка мне, мудрая черепаха Тортилла. Зачем меня эти ребята таким вот образом на цугундер взяли [66] ? Нужно было проверить меня? А в чём? И почему меня?

Черепаха почесала в затылке, зевнула.

– Гордись, мудила. Ты ведь не только в числе самых подозрительных. Это ясно. Вас всего четверо-пятеро. Но тебя они, стало быть, и самым умным считают. Подчёркиваю: умным. А не хитрым. С такой мордой не бывают. С новгородской.

Я обескуражился. Не обиделся, нет. А, именно, маленько омудел:

– Ладно. Сочли меня таким. А на хрена злить-то?

– Ххе. А если шпалеры у тебя, тебя «зацепили», у тебя нервы сдали, ты один «достаёшь из широких штанин», начинаешь отстреливаться, и – готово! Преступление раскрыто, – любуясь исключительно собой, подбил логические звенья Попович.

– Да, если я такой умный? Да, пистоли у меня, да разве меня на такой голый понт возьмёшь? И почему из «широких штанин»? – возмутился я Борькой, как и всей компашкой тех, «кому надо».

Не знаю, не знаю, – стал терять всякий интерес к дедукции, мать её за ногу, Боб, – Это я так думаю. А они может совсем по-другому. Может, они тебя проверяют шибко серьёзно в других целях. Хотят дать задание. В тыл тебя забросят.

– В какой тыл? – заорал я, – В задницу они меня забросят. Вот куда. Или уже.

– А что? Неплохое место. Для начинающего агента. Я пошёл спать. Утро вечера…

Меня слеза прошибла:

– Вчера кто-то мне уже так накаркал. Давай, ты теперь. Поглядим на завтрашний денёк.

С утра меня взял в оборот опять новый «щит и меч». Упитанный, простоватый с виду майор. Судя по клюву и загривку, не любитель выпить и закурить. И протоколы, в отличие от вчерашнего капитана, тоже составлял через силу. А может у него такая манера была? Стиль. Не понял я. И по вопросам он скакал: