– Вот и хорошо, я просто счастлива, что ты снова будешь при деле, в коллективе, где тебя ценят и уважают.

– М-дя! Меня в театре всегда очень уважали, даже некоторые важные роли доверяли. Эх, жаль только, отдохнуть, как следует, не успел!

Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Да ничего не поделаешь, трудовые будни – праздники для нас, – сказал Генрих.

У него оставалось еще одно важное дело – выманить у супруги немного денег на карманные расходы. Просто попросить, как все нормальные люди, Генрих не мог, не позволяла мужская гордость.

Надо было тонко намекнуть жене, чтобы она сама предложила ему некоторую сумму, и тогда, разумеется, он не стал бы отказываться.

Маша не спеша поужинала и начала смотреть какой-то увлекательный фильм по телеку.

Генрих, расположившись на полу между женой и телевизором, так, чтобы не перекрывать ей экран, но при этом находиться в ее поле зрения, принялся, громко звеня мелочью, яростно пересчитывать скудное содержимое своего роскошного бумажника. Маша не обращала на него внимания. Тогда Генрих Валентинович негромко пропел:

– Мани, мани, мани, шиш в кармане, денег нет совсем!

Но жена не среагировала на его ужимки. Она была слишком увлечена действием фильма. Тогда Генрих сложил мелочь обратно в бумажник и злобно швырнул его на пол. Со стороны Маши никакой реакции не последовало. Кружкин, теряя терпение, снова высыпал монетки на пол и начал их считать, громко напевая: "Мои финансы поют романсы!" Но и тогда супруга не отреагировала должным образом, скорее наоборот. Взяла пульт и добавила громкости. Гражданин Кружкин пропел еще громче тонким жалобным голосом: "А-а, а-а, мальчишки отняли копеечку!"

– Геночка, тебе денежек выдать? Завтра на работу идешь, понадобятся на карманные расходы. Так и попросил бы по-человечески! Для чего мне тут спектакли разыгрывать? Ты пока еще не в театре! – сказала Маша и потянулась за сумочкой.

– Спасибо, милая! – ответил интеллигент, целуя жену в щечку и поспешно укладывая купюры в бумажник, – я люблю тебя!

Утром Генрих проснулся очень рано, задолго до звонка будильника. Светало. В комнате стоял тревожный полумрак.

Маша, разбуженная шумной возней, сквозь густые ресницы наблюдала за мужем. Кружкин, в одних трусах, телосложением удивительно походил на Голлума из фильма "Властелин колец". У него были огромные плоские ляжки, как у саранчи. Теперь молодая женщина не понимала, как ее угораздило выйти замуж за такого нелепого урода, да еще с тяжелым характером.

Генрих наклонился, чтобы надеть носки. Его тощий костлявый зад в пестрых семейниках оказался недалеко от Машиного лица. Это было отвратительное зрелище! В полумраке ей казалось, что задница постепенно увеличивается и надвигается прямо на нее. У женщины возникло огромное желание изо всех сил наподдать ногой по этому отвратительному, мосластому заду. И она это сделала, но только мысленно. Представила, как нацеливается и наносит резкий сильный удар в самый центр этой части тела своего супруга.

– Ой! Да что ж такое-то! – Генрих Валентинович внезапно пошатнулся и упал, врезавшись мягким носом в пол, – совсем я плох стал! Вестибюлярный аппарат отказывает! М-дя, как молоды мы были… А теперь все в прошлом. Жизнь не стоит на месте! Мои года – мое богатство…

Так, бормоча всякий бред себе под нос, Кружкин отправился в ванную.

Примерно через час, Генрих Валентинович уже был возле театра и громко стучался в запертый служебный вход.

– Сейчас-сейчас! Уже иду! – до него донесся заспанный голос сторожихи. Тетя Вера, громко звеня связкой ключей, открыла ему дверь.

– Что так рано? Ни свет, ни заря! До репетиции больше часа! – сердито спросила старушка.

– М-дя! Так у меня важное дело – вступаю в должность бутафора, слыхали? – гордо ответил Кружкин.

– Слыхом не слыхивала!

– Позвольте ключики от бутафорской.

– Еще чего! Только после личного распоряжения Елизаветы Михайловны. Мне неприятностей не надо. Ключи он захотел! – злобно пробормотала сторожиха и ушла к себе в каморку.

Генрих прошел в фойе, где уселся на одном из мягких стульев. Театр недавно отремонтировали, купили новую мебель. Для завлечения публики в фойе устроили роскошный зимний сад с тропическими растениями и огромным аквариумом.

Кружкин, от нечего делать, разглядывал ленивых золотых рыбок, медленно плавающих в прозрачной зеленоватой воде. Лишь минут через сорок начали подтягиваться сотрудники. Да, здесь многое изменилось за два года его отсутствия, не только интерьер и обстановка! И эти перемены очень понравились Генриху Валентиновичу. Появилось несколько новых молоденьких актрис, они-то больше всего и заинтересовали бывшего грузчика.

Вскоре подошла и сама директриса.

– Пройдемте в мой кабинет, – сказала она, подхватывая вскочившего Генриха под руку, – я очень рада снова видеть вас в нашем дружном коллективе. С возвращением!

– Я тоже безумно рад, Елизаветочка Михайличка, – Кружкин галантно наклонился и поцеловал директрисе ручку.

– Ну что вы, что вы, – она засмущалась и кокетливо отвернулась, – сейчас передам вам ключи. Валентина Владимировна обещала подойти и ознакомить вас с вашими служебными обязанностями. А пока идите в бутафорскую, осваивайтесь!

Кружкин прошел по широкому, выкрашенному светло-зеленой краской коридору. Бутафорская находилась в самом конце, напротив туалета.

– Вот и хорошо! Далеко бегать не придется, – сказал Генрих и попробовал открыть замок. Это удалось не сразу. Все-таки попав в помещение, он включил свет. Это была большая, заваленная реквизитом комната. Возле единственного окошка стоял рабочий стол, на котором прежняя бутафорша обычно подшивала и подклеивала своих подопечных. На столе, неподвижный и холодный, словно труп в прозекторской, лежал Буратино, главный герой сегодняшнего спектакля. У него был сломан нос.

– Во как! – сказал Кружкин, – не повезло тебе, братан!

В этот момент в бутафорскую вошла Валентина Владимировна. Пожилая дама долго и нудно объясняла Кружкину, как правильно обращаться с куклами и костюмами, что и как нужно делать. Генрих Валентинович делал вид, что внимательно ее слушает, время от времени поддакивал и кивал головой, как китайский болванчик. А сам думал совсем о другом. Ему очень понравилась одна очаровательная молодая актриса. Он еще не успел даже узнать ее имя. Это была невысокая стройная девушка с большими ярко-голубыми глазами и прелестными каштановыми кудряшками вокруг юного румяного личика. Генрих был поражен в самое сердце.

"Кто создал тебя такую? Целый мир собой чаруя, ты идешь навстречу мне! – звучала в голове Кружкина популярная песня, она в точности соответствовала его чувствам: Ничего! Эта юная богиня будет моей! Никаких сомнений нет, молодые девушки просто без ума от таких красивых интеллигентных мужчин, как я! Прочь сомнения! Так и надо идти, не страшась пути, хоть на край земли, хоть за край!"

В голове Генриха Валентиновича уже зрел некий хитрый план, который он собирался воплотить в жизнь не позднее, чем завтра.

На следующее утро мужчина поднялся ни свет, ни заря, примерно за час до будильника. Нужно было кое-что подготовить для выполнения своего хитроумного плана. Сидя в любимом кресле, в рассветном полумраке он быстро набивал подписи к снимкам на своем мобильнике, сделанным с экрана телевизора во время Зимних Олимпийских игр.

"Красота! – подумал Генрих, еще раз пересматривая картинки с аннотациями. – Вот это я молодец. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!"

Вскоре в репетиционном зале кукольного театра Кружкин собрал вокруг себя целую толпу сотрудников. Всем не терпелось полюбоваться на спортивные подвиги коллеги. А раздувшийся от гордости, словно индюк, Генрих Валентинович пояснял:

– Вот это я в лыжном марафоне, лица, к сожалению, не разглядеть, план слишком мелкий. А вот соревнования по биатлону, вот он я – в синем костюме и красной шапочке, видите? Надпись "Россия"! Да, тяжело было, возраст поджимает, силы уже не те, что в молодости, зато стрелял метко, опыт большой помог. В первую тридцатку вошел. Были когда-то и мы рысаками… Но годы берут свое, против природы не попрешь! Это была моя последняя олимпиада, ушел я из большого спорта. Так что уж в Сочи пускай без меня отдуваются. Тяжело им придется! Но что ж поделать? Я у них вместо играющего тренера был, помогал мудрыми советами молодежи. М-дя, молодым везде у нас дорога… Но и мне в старики еще рано записываться. Я мужчина хоть куда!