Закончив монолог, Кружкин посмотрел в лицо предмету своей влюбленности. Девушка ответила очаровательной улыбкой.

Артисты, помреж и монтировщик Анатолий возбужденно обсуждали прошедшие спортивные игры. Мужчины, не стесняясь в выражениях, ругали руководство нашей сборной, обвиняя его в плохой подготовке спортсменов.

В этот момент в зал вошла директриса в сопровождении какой-то полной дамы неопределенного возраста.

– Здравствуйте! О чем вы так горячо беседуете, если не секрет? – поинтересовалась Елизавета Михайловна.

– Какие могут быть секреты от любимого руководства? – медовым голоском ответил Кружкин. – Олимпиаду обсуждаем.

– Меня? Вы же меня еще не знаете, – удивилась незнакомая дама, – или слухи обо мне дошли сюда раньше, чем я сама?

И она кокетливо улыбнулась толстыми напомаженными губами.

– А разве вы тоже выступали на Олимпиаде? – удивился помреж Ибрагим Искандерович, дама совсем не была похожа на спортсменку. Очень полная, коротконогая, толстозадая, да и с виду – не первой молодости.

– Что вы, что вы, голубчик, помилуйте! – и незнакомка жеманно захихикала.

– Разрешите представить нашему дружному коллективу моего нового заместителя – Олимпиада Иванова Поппер-Душкина. Прошу любить и жаловать!

– Как-как? Попердушкина? – засмеялся Анатолий. Вслед за ним захохотали и другие сотрудники.

– Ты у меня еще похохочи тут! – строго оборвала его Елизавета Михайловна, – ничего смешного нет, просто двойная фамилия Поппер-Душкина. Ты что, никогда двойных фамилий не слышал? Ну ладно, некогда нам тут с вами, пойдемте ко мне в кабинет, Олимпиада Ивановна. У нас полно дел! А вы репетируйте, хватит лясы точить!

Вскоре монтировщик установил декорации, и все заняли свои рабочие места. Генрих Валентинович пристроился на лавочке рядом с понравившейся ему актрисой.

"Работа не медведь, в лес не уйдет!" – подумал он.

Девушка ожидала своего выхода, поправляя костюм на кукле, изображавшей Мальвину.

– Позвольте я вам помогу, – любезно предложил Генрих, и не дожидаясь ответа принялся исправлять красавице с голубыми волосами растрепавшуюся прическу, – меня зовут Генрих Валентинович, я новый бутафор. А позвольте узнать ваше имя?

– Саша, я тоже недавно здесь работаю, меня после института распределили, – сказала девушка, протягивая маленькую розовую ладошку для пожатия.

– Мне очень приятно, – ответил Генрих и поцеловал ручку прелестнице.

Не привыкшая к подобному обхождению девушка застеснялась и густо покраснела. Кружкин заметил ее смущение и истолковал в свою пользу: "Ух, до чего же я ей понравился! Правильной дорогой идете, товарищ!"

– Александра, Александра, этот город наш с тобою! – ужасно фальшивя, пропел бутафор. – И как вам у нас в театре нравится? Я ведь тут уже много лет работаю, правда, уходил на время в большой спорт, а теперь вернулся.

– Очень нравится. Люди хорошие и работа интересная. Правда, я мечтала попасть в Драмтеатр, но без знакомства это невозможно. А так хотелось играть самой на сцене!

– Как я вас понимаю, ведь даже я в ваши годы грезил театром. О, Шекспир! Быть или не быть? Мечты, мечты, где ваша сладость? Не сложилось, понимаете ли. Но зато в спорте я добился успеха, вот и сейчас на Олимпиаде вошел в десятку лучших.

И он еще раз продемонстрировал Сашеньке картинки из мобильника.

– И тут я выхожу на финишную прямую, обхожу одного, другого, и…

Его монолог прервал Ибрагим Искандерович, пригласивший Сашу на сцену.

– Ты чего сидишь? Скоро твой выход! Хочешь мне репетицию сорвать?

Испуганная девушка, подхватив Мальвину, быстро убежала за кулисы. Генрих, как завороженный, смотрел ей вслед, тихонько напевая: "Милая, милая, милая! Нежный мой ангел земной…"

После знакомства с Сашенькой Генрих все время пребывал в состоянии эйфории. Он смотрел на сотрудников блаженно-отсутствующим взглядом, путал кукол и реквизит.

Помреж постоянно делал ему замечания, но считал, что Кружкин ошибается по неопытности, и со временем все будет нормально.

Саша вела себя как обычно, не проявляя к Кружкину особого интереса. Вежливо с ним здоровалась, отвечала на вопросы, но не более того.

Генрих Валентинович не мог поверить, что красавица к нему равнодушна. Он был уверен, что юная девушка просто стесняется выражать свои чувства.

"Ничего, немного терпения и все будет в шоколаде! Терпение и труд все перетрут!" – утешал себя интеллигентный мужчина.

Время шло, а отношения с девушкой так и не клеились.

Дома Маша с первого же рабочего дня мужа на новом месте, почуяла неладное. Генрих все время напевал какие-то мелодии, на вопросы отвечал невпопад, а главное злостно увиливал от выполнения супружеских обязанностей. Словом вел себя также, как во время прошлого служебного романа с продавщицей из «Интерьера».

Как-то раз, когда Кружкин принимал ванну, Маша заглянула к нему в телефон и среди отправленных СМС обнаружила такое послание:

"Сашка-очаровашка! Я поражен в самое сердце! О, моя принцесса, мой нежный ангел. Как хорошо, что ты есть у меня!"

Мадам Кружкина была разгневана и обижена до глубины души. Она убедилась, что ее супруг неисправим, но мириться с его изменами и дальше, женщина не собиралась. Развод! Вот единственный разумный выход. Маша до поры до времени решила не показывать мужу, что узнала о его новом увлечении, но между тем, твердо решила с ним расстаться. Единственное, что ее волновало, так это то, что она, бабушка и брат жили в генриховской квартире. Другого жилья у них не было. Сама она была готова уйти в любую минуту, но не тащить же старушку и ребенка на улицу? Снимать жилье при ее зарплате, было невыполнимой задачей.

– Ничего, пока потерплю, а потом что-нибудь придумаю, – решила она и продолжала вести себя с мужем, как ни в чем не бывало.

А Генрих ничего и никого вокруг не замечал, кроме своей Сашеньки. Перед восьмым марта, он, утаив значительную часть аванса от жены, решился на рыцарский жест: купил немыслимо дорогой букет из красных роз, чтобы преподнести его своей возлюбленной.

"Перед такой красотой ни одна женщина не устоит, уж я-то знаю!" – думал интеллигент.

Неся перед собой на вытянутой руке прекрасные цветы, окрыленный Кружкин, весело напевая "миллион алых роз", танцующей походкой шел по театральному коридору. Вдруг дорогу ему преградила какая-то жирная туша в дорогом светло-сером костюме. Приглядевшись, он понял, что это новая замдиректора, Олимпиада Ивановна.

– Здравствуйте, дорогая Олимпиадочка Иваничка, – пропел Генрих, и намеревался проскользнуть мимо нее по коридору, но не тут-то было. Дама своими пышными формами наглухо перекрывала дорогу.

– О, милый Анри! – сказала она томным басом и с французским прононсом, – как вы любезны! Как это мило с вашей стороны, – она потянулась жирной коротенькой ручкой, чтобы схватить букет, и схватила.

Генриху совсем не хотелось отдавать Олимпиаде предназначенный для Сашеньки подарок, и он потянул букет в свою сторону, но замдиректора не сдавалась: она, весело хихикая тянула цветы к себе, очевидно, принимая действия Кружкина за милую шутку.

– Ох, какой же вы проказник, – сказала дама, победившая в этом поединке, – замечательный букет, я просто обожаю розы!

Олимпиада Ивановна, послав Генриху изящный воздушный поцелуй скрылась в своем кабинете, крепко прижимая роскошный букет к пышному бюсту.

Раздосадованный Кружкин глупо улыбался, пока дама не захлопнула дверь, а затем злобно прошипел:

– Щщщщука! Чччччварь, эээээээээээээ!

Эго великолепный план был бездарно, отвратительно загублен этой необъятной, самоуверенной и грубой женщиной. Он негодовал, был готов рвать на себе волосы, биться головой о стену. Но теперь уже ничего не изменишь, Сашенька осталась без подарка, а его любовь повержена и растоптана слоновьими ножищами Олимпиадихи.