Поппер-Душкина хлестала коньяк, рюмку за рюмкой, почти не закусывая, и Генрих старался от нее не отстать. Вскоре милую даму потянуло на танцы. Разумеется, она пригласила Генриха, а тот не посмел отказать начальству.

Олимпиада крепко прижала хилое тельце Кружкина к пышным телесам. Генриху после выпитого это показалось довольно приятно: "Воистину народная мудрость права – некрасивых женщин не бывает!"

И он нежно напел ей на ушко:

– Я встретил девушку, полумесяцем бровь, на щечке родинка, а в глазах любовь…

Поппер-Душкина басовито захохотала, кокетливо указывая жирным пальчиком на мерзкое родимое пятно на своей щеке.

– А поедемте в номера? – вдруг громогласно спросил Кружкин, невольно привлекая внимание остальных танцующих парочек.

– Зачем же в номера, мон шер ами? – удивилась дама. – Лучше прямо ко мне в апартаменты, у меня там прелестный будуар, я угощу вас кофием!

– Я просто обожаю кофе, – страстно шепнул ей на ушко Генрих, и подвыпившая парочка, слегка пошатываясь, направилась к выходу.

Утром Генрих проснулся от того, что кто-то игриво щекотал его пятку. Приоткрыв один глаз, мужчина очень удивился. Не понял, где это он находится? Впереди маячило какое-то огромное расплывчатое нежно-голубое пятно и кокетливо хихикало, кожей он ощущал приятную нежность шелковых простынь, и кто-то продолжал щекотать его большую черствую пятку.

"Господи! Где это я?" – подумал интеллигент и левой рукой начал судорожно нащупывать под подушкой свои очечки.

"Слава Богу, нашел" – он нацепил очки, и теперь его взору предстала весьма интересная картина. Он возлежал на огромной, широченной и высокой кровати, застеленной нежно-розовым шелковым бельем. А голубое пятно оказалось новой замдиректора – мадам Поппер-Душкиной. Это она, весело хохоча, щекотала его пятки.

– С добрым утречком, Олимпиадочка Иваничка. – Генрих хотел это сказать ласковым, елейным голоском, но получилось почему-то грубым и хриплым басом. Мужчина громко прокашлялся и его голос вновь приобрел необходимую для общения с начальством нежную сладость, – мне так неловко! Кажется я вчера на празднике позволил себе выпить лишнего, извините!

– Хо, хо, хо! За что же это вас извинять, мой милый Анри? Вечер, проведенный в вашем обществе, был прелестным, а затем случилась незабываемая ночь страстной любви, вы понимаете меня? – дама мило и застенчиво улыбнулась, игриво прикрывая лицо оборкой пеньюара.

– Ночь любви? – удивился Генрих Валентинович, он абсолютно ничего не помнил с того самого момента, как вчера вечером они с Олимпиадой покинули банкетный зал. Но, чтобы не обидеть Поппер-Душкину, сделал вид, что все прекрасно помнит. – Ах, да! Эта чудная ночь, эта дивная ночь! Ах, зачем эта ночь, так была хороша, не болела бы грудь, не страдала б душа! Ох, душенька, вы такая знойная женщина, как сказал бы поэт!

– Замолчите, проказник. Вы вгоняете даму в краску! Мы женщины нежные и деликатные существа не можем обсуждать подобные вещи, – и Олимпиада состроила невинные глазки.

– Прошу меня извинить, мадам, я просто хотел выразить искреннее восхищение вашей неземной красотой!

– О, милый, Анри, благодарю вас за изысканный комплимент, вы прекрасно знаете, как угодить женщине. Лежите, не вставайте! Сейчас я принесу вам утренний кофий, я его уже сварила.

И действительно, откуда-то доносился чарующий аромат этого божественного напитка. Олимпиада вышла, кокетливо виляя огромным задом. Вскоре она вернулась с красивым серебряным подносом, на котором стояли две маленькие изящные чашки и хрустальное блюдо со свежими круассанами.

Кружкин с наслаждением сделал глоточек. Кофе был великолепен, ароматный, крепкий, обжигающий. Первый раз в жизни он пил этот напиток лежа в постели, да еще в такой роскошной!

"Вот это я удачно зашел! Никогда не видел такой шикарной спальни!" – подумал интеллигент. И действительно, комната была большая и светлая. А ее убранству мог позавидовать любой провинциальный музей. Вся мебель была роскошная, старинная, но в прекрасном состоянии. Стены были покрыты бледно-розовой венецианской штукатуркой, на полу лежал узорчатый паркет. Возле окна располагался прелестный туалетный столик, над которым висело огромное зеркало в бронзовой раме. Рядом стоял пухлый уютный диван со светло-розовой же флоковой обивкой, под потолком красовалась огромная хрустальная люстра.

– Ну, как вам кофий? – поинтересовалась дама, когда Кружкин выпил до дна чашечку и сожрал все круассаны. – Надеюсь вы понимаете, что как честный человек вы теперь обязаны на мне жениться?

И Поппер-Душкина снова весело расхохоталась. – Да не пугайтесь, мон шер амии, это шутка!

– Вот как? – Генрих принял гордую позу, выражающую возмущение, – значит для вас это всего лишь шутка? А у меня по отношению к вам самые серьезные намерения. Я, как мальчишка, влюбился в вас с первого взгляда, а вы своей холодностью разбиваете мне сердце! Жестокая! Кровь моя льется, словно мохито, о сеньорита, мое сердце разбито!

– Что вы, Анри! Не принимайте мои слова всерьез, это же просто дамское кокетство! Я тоже к вам неравнодушна, разве вы этого не видите? Неужели вы еще сомневаетесь в моей любви? Обнимите же меня скорее. Я хочу прижать вас к моему горячему сердцу! – и она сгребла Кружкина в охапку и изо всех сил прижала его к своему пышному бюсту.

Генрих чуть не задохнулся от сладкого запаха ее духов и крепких объятий.

Вернулся домой Кружкин лишь к вечеру. За это время Маша успела обзвонить все больницы и морги. Генрих Валентинович явился слегка навеселе, от него сильно пахло коньяком и женскими духами. Все было понятно без слов. Он прошел в гостиную и уселся в любимое кресло.

– Присядь, Мария! У нас будет серьезный разговор, – торжественно и строго заявил гражданин Кружкин.

Маша испуганно присела рядышком на диван. Она примерно догадывалась, о чем пойдет речь, и чем все это кончится, но она не ожидала что все произойдет так быстро.

– Так вот, – официальным голосом продолжал Генрих, – хочу довести до вашего сведения, что при сложившихся обстоятельствах наше совместное проживание стало невозможным. Я считаю необходимым подать заявление на расторжение брака, чтобы компетентные органы сделали соответствующую запись в наших паспортах. Так как детей у нас не имеется, нас разведут в загсе без всяких бюрократических проволочек.

– Хорошо, я согласна на развод, – ответила Маша, – только объясни мне, пожалуйста, какие именно обстоятельства у тебя вдруг сложились, и почему так внезапно?

– Видишь ли, Мария, я уже давно понял, что наша любовь осталась в прошлом. Жизнь не стоит на месте. Сама понимаешь. Ушла любовь, завяли помидоры… Я в тебе разочаровался. Ты не тот человек, с которым я хотел бы встретить старость. Любовная лодка разбилась о быт, как говорится. Нет в тебе романтики, ты ограниченная приземленная женщина. А я тонкая возвышенная натура. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой! Ну, ты поняла?

– Да! Чего же тут непонятного? Я тебя не достойна, и все, – констатировала Маша. Ее душа просто разрывалась от обиды. Почти три года она была примерной, доброй и ласковой женой этому человеку. А он так легко, так быстро от нее отказался. Просто никогда не любил. Она только сейчас это поняла. Раньше думала: ну пусть он такой дурак и хвастун, эгоист и сноб, никчемный человек, но все же как-то по-своему любит ее, привязан к ней. Но ничего этого не было, просто ей так казалось. – Ладно, Генрих, все что не делается – к лучшему. Нам прямо сейчас собираться и уходить?

– Да нет! Можете пока тут пожить. Уйду я. Дело в том, что я наконец встретил женщину своей мечты. Она нежная, милая, романтичная, а к тому же у нее прекрасно обставленная пятикомнатная квартира в двух шагах от театра. Она обещала купить мне машину! – не удержался, чтобы не похвастаться, Кружкин. – Так что сейчас я возьму все необходимое и поеду к ней! А вы живите, пока не подыщите себе жилье. А потом я буду сдавать эту квартиру, деньги лишними не бывают. Это моя Липочка так решила, она такая умница и красавица! Женщина моей мечты! – на лице Генриха отразился неподдельный восторг. Самое интересное, что про Сашеньку, ради которой совсем недавно был готов на любые подвиги, он больше ни разу не вспомнил. Теперь в его сердце царила Олимпиада.