У Шурика же всегда всё было наглажено, чисто, полуботинки сияли так, что когда он шёл по никитовской улице, в них отражались облака, рубашка была застёгнута на все пуговицы, даже на верхнюю, и веяло от парня какой-то незнакомой справностью, командирским духом. Правда, командирство Шуриково в деревне всё же оспаривали два человека. Один из них – угрюмый белобрысый Юрка Чердаков, то и дело схватывавшийся с Шуриком по разным поводам, чаще по пустякам; когда-то он начинал учиться вместе с Шуриком Ермаковым, но теперь отстал – два раза был второгодником. Второй соперник – Шуриков брат Вениамин, крепкий, ладный, такой же чистоплотный, как и Шурик. Был он всего на год моложе, но успел вымахать под потолок, лицо его было скуластым, как у всякого сибиряка-чалдона, открытым, с дерзким взглядом и постоянной усмешкой, словно бы намертво припечатанной к губам.

– Ну? Чего звал? – хмуро поинтересовался Чердаков, войдя в ермаковский двор. – Стряслось чего-нибудь? Или просто так? – оглядел всех, кто собрался во дворе. – А! Давно не видел, что ль, за этим звал?

– Дело есть, – коротко ответил Шурик.

Чердаков сплюнул себе под ноги, как бы показывая, какое плёвое может быть дело у Шурика, и отношение к нему у Юрия Степановича Чердакова будет довольно однозначным. Он хотел было уйти, но всё же передумал и остался. Сел на бревно, потеснив ребят.

– Дела – в Совете народных комиссаров, – пробормотал он недовольно, – а какое дело может быть у… – хотел сказать что-то резкое, но не нашёл нужного слова и замолчал.

Вениамин подмигнул ему, поддерживая, но Чердаков эту поддержку не принял, а может быть, и не заметил.

– Давай, выкладывай своё дело, – потребовал Вениамин.

– Хотя и говорят, что война скоро кончится, – начал Шурик тихим голосом, – а она, вона, – идёт. И, наверное, ещё долго будет идти.

– Главнокомандующий! – усмехнулся Чердаков, сплюнул себе в ладонь, стиснул пальцы в кулак. – За такие разговоры портрет наждаком до красных соплей драят, знаешь? Может, ты ещё скажешь, что мы в этой войне не победим? А?

Шурик снова не заметил чердаковского выпада. Юрка Чердаков уже было приготовился к схватке, ждал, что Шурик кинется на него, а тот – даже внимания не обратил.

– Войне ещё не конец, – продолжил Шурик, не меняя голоса, тихо и спокойно, рассудительным тоном словно знал нечто такое, чего не знали остальные. – Вон, я сегодня «Правду» читал – почтарь из района привёз, там перечислены города, которые немец бомбил – страшное дело! Список полстраницы занимает.

– Ну, до нас немец не доберётся, – подал кто-то голос, кажется, Сенечка Зелёный. – До нас далеко.

– Не доберётся-то не доберётся, – кивнул с серьёзным видом Шурик, и все в этот момент почувствовали, что хоть они и ровесники почти, а всё-таки Шурик как бы старше их. Ермаков сощурил глаза, на лбу его появились морщины. – Не доберётся, да. Но это не означает, что мы должны в стороне от войны стоять.

– Может, роту хочешь сколотить да по долинам и по взгорьям пройтись? – ехидно поинтересовался Чердаков. Вениамин, поддерживая, согласно хмыкнул.

– В общем, братва, нам надо знать, что делается на фронте, – не поддавался на подначки Шурик. – А для этого нам надо скинуться и приёмник купить.

– Приёмники, мне мать сказала, не продают, – заявил Сенечка Зелёный и, несколько ошалев от собственной смелости, даже привстал с бревна. – Она на разъезде была, слыхала там. А те приёмники, что на руках у людей находятся, изымают. Они на фронте, мать сказала, нужны.

Зелёным Сенечку прозвали не только потому, что он щуплым, недоразвитым, несамостоятельным, незрелым каким-то был, нет – его фамилия была Зеленин, вот и пошло, – Зелёный да Зелёный.

– Насчёт радиоприёмников я не слыхал, врать не буду, – сказал Шурик. – Если нельзя купить радио, то надо самим его сделать, можно и детекторный приёмник, фиг с ним, но сильный только. Сводки будем слушать. Не то ведь вон – газеты не каждый день привозят.

– А чего, радио – это дело, – неожиданно согласился с ермаковской идеей Юрка Чердаков, – будем каждый день знать, где Гитлер находится, где наши стоят, сколько танков подбили, сколько самолётов или там… Как это? Трофея сколько взяли, дело хорошее.

Но вот какая вещь – кроме Шурика, в детекторных приёниках никто не разбирался, никто не «петрил» в схемах, на которые даже смотреть было страшно – столько в них много всего запутанного, сложного, вгоняющего в пот, поэтому Шурику Ермакову пришлось самому взяться за сооружение мудрёного механизма. А тут ещё новая забота подоспела – хлеб на полях начал созревать. От крутой летней жары, готовой выжечь всё и вся, мужики его спасли-таки, а вот убирать пшеничку с ржицей им уже не довелось – на фронт ушли.

Техники в Никитовке почти никакой не осталось: вслед за мужиками на фронт отправили две полуторки и трактор из МТС, прикреплённый к колхозу, так что рассчитывать можно было только на собственные руки. Сколотили несколько бригад. Одну бригаду из стариков, две из баб, две из школяров с Юркой Чердаковым и Шуриком Ермаковым во главе. Вот и пошло соревнование: кто кого победит в уборке хлеба – старые малых или малые старых?

Хорошо, что погода ещё радовала, в самый раз для уборки была. Но всё равно председатель колхоза Сергей Сергеевич Зеленин – родной дядя Сенечки – часто в междуполье останавливал бричку, поднимался на ней в рост и подолгу глядел на запад, на оранжевый испод неба, стараясь уловить в игре света и теней, в движении закатного пламени некие таинственные знаки, что подсказали бы ему, будет завтра зной, солнце или же закрапает, похожий на липкую пыль дождь. Что-то он всё же улавливал в предвечерней тишине, когда ни птиц, ни зверей не было слышно, они словно бы замирали, мертвели, ловя звуки и запахи земли, трав, кустов, небесной глуби, нор и берлог, оврагов, горькой воды солончаковых озёр. Может быть, Зеленин тоже, как и звери, прощупывал землю, небо, воду, лес? Во всяком случае, за время уборки он в прогнозах ни разу не ошибся.

Но по мере того как продвигалась жатва, тяжелел, мрачнел ликом председатель, выковыривая носком сапога из земли мягкие, схожие с мотками шерсти, мышиные гнезда.

– Торопись, работяги, с уборкой, – подгонял он поредевшее никитовское войско. – Если не поторопимся, то слишком много зерна под землю уйдёт, в мышиные норы. Хорошая закуска грызунам зимою будет. Но она не в их закрома должна попасть, а в наши. К беде столько мышей развелось, не иначе. Ох, к беде…

– Народные приметы изучаешь, председатель? – выпрямившись над снопом, стрельнула темно-синими лучиками Татьяна Глазачева. – К беде не мышей должно много быть, а, извини, вшей. Так, говорят, было в империалистическую-то…

– Вшей, вшей, – ворчал Зеленин. – А если эти мыши с полей в Никитовку попрут, по амбарам расселятся, а? Это похуже вшей будет. Вот тогда и закукуем. Потравить их чем-нибудь, что ли?

– Точно, председатель, – ещё выше поднимала голову Татьяна. – Приходи вечерком сюда, на поле, – вместе и потравим.

– Тьфу! – вскидывался председатель, но осекался под призывно-тоскливым взглядом Татьяны. Ох и красивая же всё-таки была эта зараза, Танька Глазачева, будто гвоздями, глазами своими пробивала, манила, увлекала за собой. – Тьфу, напасть какая! – отмахивался от Татьяны председатель, косил взглядом вбок, чтобы не смотреть на неё. – Соберутся женки как-нибудь вместе, поколотят тебя.

– Не за что колотить, председатель, – невесело усмехалась Татьяна, – все мужики на фронт взятые, ревновать не к кому. Один ты остался, да вон, – она бросила взгляд на Юрку Чердакова, – зелень огородная. С тебя взятки гладки, партбилет не позволит тебе любовью заниматься, а школяров этому делу ещё обучать надо.

– Тьфу! – снова сплёвывал председатель, не зная, что и сказать в ответ.

– Вот именно: тьфу! – нисколько не задетая этим, усмехалась Татьяна.

Когда уборка подходила к концу и оставалось добить лишь два небольших поля, на которых плотно, будто склеившись стеблями, стояла длинноусая звонкая рожь, из райцентра на велосипеде прикатил знакомый посыльный – привёз повестку председателю.