Тот как раз был в правлении, медленно передвигал костяшки на проволочных жердочках счетов и уже завершал кропотливую работу, собираясь опять поехать на поле, как раздался стук в дверь.

– Не заперто! – выкрикнул председатель. Увидел посыльного, сдёрнул с потного, внушительных размеров носа очки. – Та-ак. Ну что ж, всё понятно. Будем бухгалтерию сдавать. – Крякнул. – Эх жаль, хлеб не успел до конца убрать. Малость осталось. Жаль. Ладно, выкладывай, друг, бумагу, а то времени на сборы совсем не останется.

Через час он всё же не вытерпел, приехал на поле. Вошёл в рожь, сорвал колос, растёр его в ладони. Потом дунул, сбил наземь остья, потетешкал зёрна в руке и что-то доброе, расслабленное, даже немного детское появилось на председательском лице. Ссыпал зёрна в рот, разжевал с каким-то жалостливо-задумчивым выражением в глазах.

– В самый аккурат ржица-то. Поспела, родимая. – В глазницах председателя проступили нездоровые серые тени. – И-э-ах! – выкрикнул он со злостью, ткнул кулаком в воздух. – Не дали фрицы хлеб взять.

Поискал глазами Татьяну Глазачеву. Та будто председательский взгляд почувствовала, разогнулась. Растёрла руками поясницу.

– Спина занемела, окаянная.

– Татьян, у тебя какое образование? – спросил председатель.

– Что, должность предложить хочешь?

– Хочу. Так сколько классов, говоришь, окончила?

– Семь.

– Небогато.

– Зато все мои.

– Завтра с утра явись в правление.

– Ну, председатель, радость-то какая большая – прямо в правление явиться! По делу али так, по пустякам? – Татьяна игриво повела плечом, притопнула ногой. – А, председатель? Что делать-то будем?

– Печать под расписку примешь, документы. Вот. На фронт ухожу я. Понятно тебе?

– Не-ет, председатель, не понятно. Плохие шутки шутишь.

– Не шучу я, Татьяна. Завтра в восемь чтоб в правление, как штык, явилась. Понятно тебе? – председатель поморщился, махнул рукой, окорачивая в себе злость, и пошёл по полю к бричке, сгорбленный, вяло сшибая подошвами кирзовых сапог былки стерни.

Татьяна будто враз лишилась разбитной весёлости, увяла лицом, у рта появились морщины. Сдёрнула с головы нарядную ситцевую косынку, скомкала, стёрла пот с лица.

– Чего случилось, Тань? – к Глазачевой приблизилась её подружка Клава Овчинникова, девка гордая и красивая, ничуть не хуже Татьяны, только очень уж недоступная, без «подвигов», которых так много было у Глазачевой. – Ну, не молчи же! Что стряслось?

– Зеленина на фронт забирают, – медленно, врастяжку проговорила Татьяна Глазачева.

– Он же старый, ему не на фронт, а на печку пора.

– Видно, старый конь борозды не портит, раз в военкомате так порешили.

– Жалко Зеленина, – Клава, оглянувшись, посмотрела, как председатель тяжело, неуклюже забирается в свою бричку.

– Печать мне передает, дела колхозные. Сейф, прочную ерундистику. Бумажки с цифирью… – Татьяна усмехнулась.

– Значит, председательшей будешь?

– Из меня председательша, как из тебя, Клань, испанский генерал, этот самый, фашист что… Франко, вот он, или султан турецкий. Где сядут, там и слезут. Но на время, пока председателя нового не подберут, придётся, видно, эти вожжи в руки взять. Должен же кто-то колхозом заведовать.

На следующий день, едва на востоке высветилась розовиной тонёхонькая радостная полоска, как с севера, со стороны далёких гор, примчался резвый ветер, обварил секущим холодом разнеженную, распаренную со сна землю, заставил умолкнуть затянувших было свои песни птиц, покуражился немного над Никитовкой и ускакал на юг.

Тишина царила недолго. Вслед за ветром приплыли разбухшие круглобокие тучи, и посыпал дождь – холодный, мелкий, липкий, вызывающий ощущение чего-то недоброго, тревожного, затяжного, чему, пожалуй, и названия-то не было.

На лице Зеленина за одну ночь собралось столько морщин, сколько может быть уготовано человеку разве что на всю жизнь; они глубоко изрезали лоб, щёки и были похожи на боевые шрамы. Когда Татьяна Глазачева вошла в правление, председатель стоял у окна, глядя на посвинцовевшее недоброе небо, пришёптывал что-то, – кажется, матерился. А может, и не ругался, но губы у него странно приплясывали.

Глазачева кашлянула, и председатель оторвался от окна. Подобрался. Губы у него поджались.

– Самое первое дело тебе, Татьян, – убрать и вывезти хлеб.

– Под дождём? Мокрый? Да такой хлеб, что на поле, что и в деревне – всё едино: сгниёт. Его ж сушить надо.

– А ты не дай сопреть. На каждый дом, на каждую семью выдели по толике, по снопу, по два, по пять – где сколько народу на сегодняшний день имеется, в зависимости от этого и выделяй. Пусть хлеб в избах высушат, до кондера доведут. Если мы, мужики, к зиме Гитлера не расколотим, не вернёмся, придётся вам, бабам, на этом хлебе сидеть, голод одолевать. А вернёмся – беду поправим, в степи коз набьём, в воде рыбы наловим, – выкрутимся, одним словом. – Зеленин вздохнул. – Но подсказывает мне моё магнето, хрипучее и наполовину уже изношенное, – председатель похлопал рукой по левой части груди, забрал рубаху в кулак, – чует механизм, что Гитлера к зиме не одолеем. Так что готовьтесь, бабы, к лиху. Ты, Татьяна, тяни до моего прихода лямку, – зачастил он неожиданно. – Если не убьют, приду, благодарен тебе за работу твою честную буду.

– Я же баба, Зеленин, ну какой из меня председатель? Ба-ба, она, ведь не головой, а сам знаешь чем думает!– Невысокого же ты мнения о себе. Невысокого. Ну да ладно, делать нечего. Принимай бумаги!

Татьяна Глазачева через две недели не вытерпела, запросила пощады, потребовала освободить её от председательского хомута. Созвали собрание – надо было выбирать нового председателя, пусть и временного, до возвращения с фронта Зеленина. Много было шума, дело чуть до драки не дошло, когда обсуждали разные кандидатуры – ведь тут всё учесть надо: и чтобы ни прохвостом, ни вором, ни жадным до колхозной кассы человек этот не был, и чтоб дело знал, землю любил, в хлебе толк понимал, и чтоб не сорвался завтра с места, не переметнулся куда-нибудь, где потише и почище – не то ведь тогда собрание заново устраивать придётся, – и чтоб доверием деревни пользовался, чтоб люди в нём брата чувствовали, защиту, успокоение могли найти, чтоб человеком хорошим был, – вот ведь как. Даже если он и временный председатель…

Закончилось собрание ночью, без четверти двенадцать, когда земля, птицы и звери уже спали. Выйдя на улицу, в чёрную липкую мгу, люди по дороге продолжали обсуждать, правильного ли человека они выбрали в председатели, всё ли у него будет в порядке? Мнения были разными. Ибо новым колхозным головой избрали… Шурика Ермакова.

– Ему же в школу надо скоро идти!

– Какая может быть школа в военную пору, патриёт! Тут всем на фронт надо работать, а не арифметикой заниматься. Не та задачка ноне стоит, другая. Чуешь? А то, как наши не устоят под напором фрица, покатятся, вот тогда будет всем нам школа, классы-классики, арифметика с чистописанием.

– А в фотокарточку за такие пораженческие разговоры не хошь? А? Чтоб серебряные брызги из глаз на землю засвистели. Жаль, тебя в восемнадцатом году пороли мало. Зачем тогда хлеб колчакам отдал?

– Не отдал, а силой взяли. Пистоль в затылок сунули, да пролаяли: «Иди, открывай амбар». Как тут не откроешь, если жизнь цену имеет?

– Кто знает. Может, ты у них продукт на обмундирование, либо на золото обменял? Ага! С тебя, киластый, всё ведь станется.

Спорщиками были дед Елистрат Иванович Глазачев, дальний родственник Татьяниного мужа Сергея – тут, в Никитовке, половина дворов носила фамилию Глазачевых, – и другой дед, родич Татьяниной подружки, Петро Петрович Овчинников. Глазачев был красным партизаном, Колчака из Сибири изгонял, Овчинников же, по причине долгой и тяжкой болезни – вернулся в шестнадцатом с империалистической войны в деревню с грыжей, иначе говоря – с килой, потом умудрился воспалением лёгких заболеть, а через полгода – тифом: вот таким невезучим мужик оказался, – ни в красных, ни в белых не состоял. Так в Никитовке все эти годы и провёл.За пособничество белякам, пусть и по принуждению, партизаны запросто могли киластого Овчинникова шлёпнуть. Но не шлёпнули, пожалели. Хотя выпороть на виду у всей деревни, при женщинах и девчонках, при ребятне – выпороли. Чтоб во второй раз подобный грех не случился – так решил ординарец партизанского командира Елистрат Глазачев, – и другим чтоб наука была, как Колчака едою снабжать.