Однако показания Ахламова были неубедительными, более того, нам удалось их опровергнуть. Работники ресторана и другие свидетели, установленные нами, показали, что Ахламов ушел из ресторана не в 4 часа дня, а в 6 часов вечера. Свои показания эти свидетели подтвердили на очной ставке с Ахламовым.

Заявление последнего о времени прихода домой противоречило показаниям Анциферовой и свидетеля Кузьмич, которые сообщили, что он явился в дом Анциферовых не в 10–15 минут седьмого, а в восьмом часу вечера. При допросе Анциферовой Людмилы и хозяйки квартиры выяснилось, что 7 и 8 октября 1962 г., уходя на работу, Ахламов просил их, если придут к ним и будут спрашивать, когда он пришел домой 6 октября 1962 г., пусть скажут, что пришел в 3–4 часа дня. На вопрос о том, что случилось, Ахламов заявил: «Видишь, поцарапанный», — и сказал, что подрался.

Версия Ахламова о драке с неизвестным в саду им. Пушкина также не нашла подтверждения. Из бесед с администрацией сада, материалов проверки (рапортов работников милиции), проведенной по заданию следователя, опросов дружинников явствовало, что в тот вечер в саду никакого шума, драк не наблюдалось.

Вместе с тем продолжалась кропотливая работа по выяснению личности Ахламова, его образа жизни и поведения. Еще в самом начале следствия нас насторожил один разговор с Ахламовым. Не зная, в чем его обвиняют, он перед допросом спросил: «Вы мне будете предъявлять обвинение в преступлении, которое я совершил в городе Алма-Ате?». Я ему ответил, что не только в преступлениях, совершенных в Алма-Ате, но и в изнасиловании девочки в городе Челябинске. На это Ахламов заявил: «Ну, об Алма-Ате еще поговорим, а что касается Челябинска, то про изнасилование какой-то девочки я ничего не знаю. Это не моя работа, и поэтому никаких показаний давать не буду».

В г. Алма-Ата командировали работника милиции, направили отдельные требования.

Ахламов упорно защищался. Чтобы убедить следствие, что он в семь часов вечера не был в пос. Первоозерном, а был в саду им. Пушкина, Ахламов просил установить мотоциклиста, который подвез его, и провести ему с последним очную ставку. Он также требовал провести ему судебномедицинскую экспертизу, заявив, что страдает половым бессилием. В подтверждение этого Ахламов заявил, что он также болен гонореей. На каждом допросе он требовал, чтобы его предъявили для опознания девочке, рассчитывая вероятно на то, что пережив такую трагедию, она не узнает его, или, опознав, испугается.

Он надеялся также, что органы следствия не установят мотоциклиста, а если установят, то, учитывая, что прошло много времени, мотоциклист не сможет назвать точное время, когда он подвез Ахламова. А уж если и вспомнит, то на очной ставке с Ахламовым из жалости к нему назовет то время, на котором будет настаивать последний.

Однако, Ахламов во всех своих расчетах просчитался. 23 ноября 1962 г. судебномедицинской экспертной комиссией было дано заключение, что Ахламов не страдает половым бессилием.

Судебно-психиатрическая экспертиза также дала заключение, что Ахламов психическим расстройством не страдает — вменяем.

Результаты экспертизы привели Ахламова в неистовство. Почувствовав, что почва уходит у него из-под ног, он стал обвинять экспертов в необъективности, в какой-то предубежденности, оказании давления на них со стороны следователя.

Чтобы установить мотоциклиста, с учетом примет, названных Ахламовым, мною было дано соответствующее задание работникам ГАИ.

Нам не было известно, что Ахламов, отлично зная, что его подвозил работник милиции, одетый в форму, скрыл это. Такое положение осложнило поиски. Я решил воспользоваться тем, что 12 декабря 1962 г. проводилось совещание работников Дорожного надзора. Изложив собравшимся обстоятельства дела, я обратился к инспекторам с просьбой об оказании помощи в установлении мотоциклиста, подвозившего Ахламова. Результаты оказались неожиданными. К концу моего выступления стал лейтенант милиции и сказал: «Я подвозил этого летчика. Можете не продолжать!» Это был командир взвода дивизиона РУД лейтенант Попов-Левин. Он сообщил, что 6 октября 1962 г., проверяя посты ГАИ на Бродокалмацком тракте, подвез в коляске мотоцикла до поста ГАИ гражданина, одетого в форму летчика гражданской авиации, что заняло время с 18 до 18 ч. 45 м.

Получив такие показания, я в присутствии двух понятых организовал опознание, предъявил Ахламову четырех работников милиции, одетых в форму, в числе которых был Попов-Левин. Обвиняемый указал на Попова-Левина, заявив, это тот мотоциклист, который подвез его 6 октября 1962 г. Попов-Левин также заявил, что он узнает в Ахламове того летчика, которого подвозил.

После опознания, как того требовал Ахламов, мы провели очную ставку между ним и Поповым-Левиным. Ахламов стал настойчиво сбивать свидетеля, утверждая, что темнеет гораздо позже, чем об этом говорит свидетель. Ахламов настаивал, что Попов-Левин посадил его в коляску мотоцикла не около 18 часов вечера, а около 17 часов. Однако, ему не удалось запутать и сбить свидетеля, показания которого мы постарались объективно подтвердить. В деле имелась схема движения мотоцикла по Бродокалмацкому тракту с Ахламовым, копия суточной ведомости, согласно которой Попов-Левин вышел на службу в 16 часов, затратил около 40 минут на инструктаж, оглашение распоряжений, доклад командиру дивизиона ОРУД и выехал из дивизиона около 17 часов.

По окончании очной ставки около 7 ч. вечера Ахламов, обратившись ко мне, спросил: «Верите ли вы, что я не насиловал эту девочку?» Я ответил, что не верю. «Тогда у нас с вами будет разговор», — сказал Ахламов, однако добавил, что уже поздно, а разговор затянется на несколько часов.

Я попросил его написать на мое имя заявление, пообещав вызвать его утром на допрос. Связавшись с заместителем начальника райотдела милиции тов. Кравчуком и заместителем начальника тюрьмы по оперативной части тов. Шиковым, я из тактических соображений передал им, что если не приду к 9 часам утра в следственный изолятор, а меня будет требовать Ахламов для допроса, то сообщить ему, что следователь занят, и предложить письменно изложить суть заявления.

На следующий день Ахламов стал просить о вызове меня к нему согласно договоренности. Его принял т. Шиков, который сообщил ему, что следователю о его просьбе будет сообщено, и предложил собственноручно изложить в заявлении все, о чем он желает рассказать следователю.

По приезде в следственный изолятор я вызвал Ахламова на допрос. Чувствовалось, что он сломлен. Осведомившись, передали ли мне его заявление, Ахламов полностью признал себя виновным в изнасиловании семилетней Мурсалимовой.

Следует отметить, что большую роль в разоблачении Ахламова сыграла записка, изъятая у него администрацией следственного изолятора при передаче им бушлата родственника. В этой записке, адресованной матери, Ахламов писал: «Меня обвиняют в изнасиловании. Живет рядом с Люсей. Найди их, договорись».

К этому времени мы получили результаты работы, проверенной в Алма-Ате и других городах. Оказалось, что Ахламов совершил еще ряд преступлений.

Выяснилось, что Ахламов, уволенный в запас из ВВС Военно-Морского флота в 1958 году за моральное разложение и систематическое нарушение дисциплины, в течение года трижды поступал на разные работы и увольнялся. В апреле 1960 г. без достаточной проверки личности он был зачислен на должность бортмеханика одного из авиаотрядов. Бывая по делам службы в разных городах, Ахламов вступал в случайные связи с женщинами, морально опустился.

Находясь в командировке в г. Алма-Ате 23 октября 1961 г., Ахламов познакомился с 18-летней Кокаревой Риммой, назвавшись вымышленным именем — Васильевым Геннадием, жителем города Алма-Аты. На второй день знакомства Ахламов изнасиловал Кокареву.

Узнав о том, что прокуратурой Советского района г. Алма-Аты по этому факту возбуждено уголовное дело и он разыскивается, Ахламов явился в дом Кокаревых и стал домогаться согласия Риммы на брак, обещая деньги, и инсценировал попытку самоубийства. Брак между Ахламовым и Риммой Кокаревой был заключен, но жить с Кокаревой Ахламов не стал.