Когда Сережа с Валькой собрались уходить, на пороге показалась Евдокия Романовна.

— У нас гости! — засмеялась она. — Куда торопитесь? Всех дел все равно не переделаете, Евграф Васильевич еще придумает. Ну, в другой раз приходите, милости просим.

И совсем неожиданно ребята встретились в коридоре с Назаром Назаровичем. Не в пример поварихе он отнесся к мальчикам подозрительно и принялся расспрашивать, к кому и по какому делу приходили.

— Вас, Зорин, кажется, и суд ничему не научил. Ходите, куда надо — не надо, а потом сплетни, мордобой. Запрещаю ходить сюда!..

Сережа с Валькой, понурившись, спустились с лестницы, а на крыльце услышали, как Назар Назарович еще кому-то делает «разнос».

На улице Валька опять заговорил о письме. Он перепишет его почище, конверт из хорошей бумаги склеит и отправит заказным. Валькины глаза опять заблестели, раздулись ноздри, и он словно стал выше ростом.

Разговаривая, подростки подошли к общежитию. На столбе был приклеен какой-то желтый лист, возле столба толпились ребята. Сережа с Валькой протиснулись к листу.

— Ленин болен!..

— Бюллетень о здоровье Ленина! — услышал Сережа и задохнулся. Будто тиски сжали ему грудь и что-то холодное коснулось сердца.

«Ленин болен»… «Жизнь Ленина в опасности»… Зловещие слова проникали в каждый дом. Реже мелькали улыбки, приглушеннее звучал смех. Даже неугомонная Рая не придиралась к мальчикам, в последние дни ее стало совсем не слышно.

Бюллетени о здоровье Ленина приходили по почте. Каждый вечер к низкому дому под железной крышей собирались ребята и девушки и прислушивались, не зазвенит ли разбитый колокольчик, а увидев знакомый возок и старика почтальона в рыжем полушубке, со всех ног бросались навстречу.

— Как там, Нил Стратоныч?

— Как здоровье его?

— Говори скорее!..

Старик понимал, о ком спрашивают, и отвечал сдержанно:

— Да покуда будто ничего.

Потом с неделю бюллетеней не было, ребята хотели послать телеграмму в Москву, но Клавдия Ивановна сказала — не надо.

— Не мы одни беспокоимся. А если все станут телеграммы посылать?

Потом Нил Стратоныч привез еще одну телеграмму. Здоровье Ленина улучшилось, бюллетени печататься не будут. Напрасно ребята от строчки до строчки перечитывали газеты. В них тоже не говорилось о болезни Ильича.

Постепенно тревога рассеялась, жизнь пошла своим чередом. Только Валька угрюмо бродил по городку, не зная, можно ли посылать Ленину письмо. Сережа тоже не знал.

— Погоди, Валя.

— Смотри, Серьга, чем не луна? — приподнял Валька лампу, обтянутую голубой бумагой. — Мы ее за крючок повесим на небо, а когда черт украдет, шнур будет разматываться.

Мальчики протащили «луну» по сцене, приспособление действовало исправно. Потом щелкнули выключателем — над хатами вспыхнула «Большая медведица».

— Народу видимо-невидимо! — ахнул Валька, заглянув в щелку занавеса. — Даже за двадцать верст приехали.

Под Новый год «Черевички» поставить не успели, потом откладывали еще раз из-за костюмов. Но теперь все было готово, неделю на школьном крыльце висела большая афиша, а с утра стали съезжаться гости.

За кулисами, шурша лентами, пробегали девчата, подбоченившись и заломив шапки набекрень, важно прохаживались парубки. Из химического кабинета, превращенного в артистическую, выглянул черт и просил ради Христа булавку — пристегнуть рога.

— Черту нельзя ради Христа! — засмеялись девушки.

Прибежал Василь Гаврилыч с подрисованными усиками и закричал:

— Черт знает что! Через пять минут начало, а они платья разглядывают! По местам!..

Из зала неслись нетерпеливые хлопки, а у Чуба, как нарочно, потерялся кушак, Оксана рассыпала бусы. Наконец трижды мигнул свет, раздвинулся занавес.

Оксана прихорашивалась перед зеркалом, любуясь собой.

— Что людям задумалось расславлять, будто я хороша?

Сережа держал «луну» наготове и усмехался. Перед зеркалом вертеться Принцессе пристало! Не дрова рубить!.. А это кто? Неужели бравый парубок с засученными рукавами Василь Гаврилыч? Учитель был маленький и такой невзрачный, а этот как богатырь. И как Горошек смеет дерзить Василь Гаврилычу? Тут красавица услыхала звуки колядки, посмеялась над Вакулой и убежала.

Рассерженный кузнец, словно котят, раскидал парубков, которые загородили ему двери. Визг, хохот и сутолока были такими бурными, что зрители засмеялись, Сережа с Валькой, опасаясь, как бы кто не подшиб «луну», потянули ее за веревочку повыше.

Лихой гопак вырвался на сцену. Ленты и кушаки слились в цветной круг, из которого одна за другой выскакивали танцующие пары, а через минуту пропадали в вихре. Парубки пускались вприсядку, ходили на руках. Сцена вздрагивала, а зал оглушительно хлопал.

Когда черт схватил луну, подул ветер, повалил снег. Валька, потея от натуги, раздувал кузнечный мех, а Сережа кидал пригоршнями нарезанные бумажки.

Метель со сцены перекинулась в зал.

— Браво!

— Би-и-ис!!.

— Вакулу на сцену! Оксану!..

Дважды раздвигался занавес, и все не утихал гул и веселые хлопки. Но зачем это на сцену вышел Бородин? Его лицо было странным, а губы вздрагивали.

— Товарищи!.. — глухо проговорил он и нетерпеливо махнул рукой.

Разговоры смолкли, стало непривычно тихо.

— Товарищи!.. Спектакль мы продолжать не будем… Сегодня в 6 часов 50 минут скончался Владимир Ильич Ленин.

Кто-то громко зарыдал, люди опустили головы. Будто солнечный день охватила тьма ночи. Сереже стало страшно, горло сдавила боль. Он выронил «снежки» и заплакал навзрыд, как плакал в детстве. А рядом с ним, закрыв лицо ладонями, всхлипывал Валька.

Сережа внезапно, как от толчка, проснулся. Показалось, исчез комсомольский билет. Мальчик испуганно шарил в потемках под подушкой. Гимнастерка тут, а билета нет. По спине побежали мурашки. Нет, вот он, во внутреннем кармашке, который Сережа нарочно пришил к гимнастерке.

Нащупав билет, мальчик бережно уложил гимнастерку, сунул опять под подушку и немного успокоился. Спать не хотелось, и снова живой явью встали в голове последние дни.

Что бы ни делал, о чем бы ни думал Сережа, он чувствовал гнетущую подавленность, которая сковывала язык, руки, мысли. Эта подавленность тяготила не одного Сережу. В глазах Вальки угасли веселые искры, Чуплай угрюмо молчал. Как-то Евграф Васильевич объяснял закон Архимеда, и у него получилось в ответе задачи, что железо в два раза легче воды. Бородин размашисто перечеркнул цифры и сказал: «Заврался!» Но ребята поняли, что он не заврался, а мучит его то, что мучило всех.

В эти дни не танцевали, не пели, в присмиревшем общежитии не слышался гомон и смех. Вот Чуплай, отставив костыли и подперев кулаком подбородок, читает в красном уголке газету. У него хмурый лоб, красные глаза. Сереже тоже хочется посмотреть газеты, которые только что привезли с почты, но он не решается подойти. Вдруг хромой с шумом перевернул страницу и уставился на Сережу.

— Чего стоишь в дверях!.. Читай, что о Ленине пишут. Весь пролетариат перед Лениным голову склонил, а враги радуются. Белогвардейцы в Шанхае благодарственный молебен служили, украсили церковь царскими флагами… Динамитом бы эту сволочь!..

Этот мариец сумасшедший, что ли? Едва Сережа шагнул к столу, Чуплай до боли стиснул Сережину руку и рывком посадил его на скамейку.

— Читай и запоминай! Слышишь?

…Мороз, туман, за два шага ничего не видно, нечем дышать. Ртуть в термометре, что висит на крыльце общежития, замерзла, и никто не знает, сколько сегодня градусов. На площади ученики, преподаватели, малыши из первой ступени — весь школьный городок. Надрываясь и захлебываясь, гудит сирена, которую где-то раздобыли ребята. Стонущий звук ранит уши, скребет сердце, леденит мозг и тает в тумане. Его прерывают громкие выстрелы: Чуплай и Герасим стреляют из ружей. Лицо Вальки окаменело, по впалым щекам Фимы катятся слезы.