Откуда-то доносится скрип полозьев, густой говор, фырканье лошадей. Кто посмел в эти минуты разговаривать и двигаться! В гору поднимался хлебный обоз. Передняя лошадь была уже близко, Чуплай рванулся схватить ее под уздцы, но опоздал. Мужик в дубленом тулупе натянул вожжи и, сняв мохнатую шапку, обнажил лысину. А вслед за ним остановился весь обоз, и все возчики сняли шапки и стояли, пока не умолкли надрывные звуки. И наверно, не было в эту минуту на земле человека, который бы не чувствовал горя.

В ячейке было семь комсомольцев, после смерти Ленина объявили призыв в комсомол. Во всех группах изучали комсомольский устав, готовились стать комсомольцами Клава, Мирон, принцесса Горошина и даже Аксенок написал заявление.

Как-то на перемене Валька, подхватив Сережу под руку, утащил его в дальний угол коридора и жарко дохнул в ухо.

— Может, и мы с тобой? В комсомол?..

Сережа мрачно опустил голову.

— Ты поступай, а мне нельзя. Чуплай так и сказал: «Ты, говорит, хоть и в одной комнате живешь, поблажки тебе не дам и в комсомол не приму…» Судимость. Понял?

— Так я спрошу. Спрошу у Чуплая. Это еще когда было!

Но Сережа не стал слушать. Он вдруг почувствовал себя страшно одиноким в толпе товарищей, которые ходили по залу и учили комсомольский устав. А он поглядывал на них ревнивыми глазами. Судимость… Надо же было такому случиться! Вальку в комсомол примут, а его нет. Сам виноват. На месте Чуплая он сам бы себя не принял.

В тот же вечер Валька опять подошел к Сереже и крепко схватил друга за руки.

— Разговаривал с Чуплаем, понимаешь? Он говорит — Зорин неплохой, в комсомол его примем. Только не сейчас, маленько попозже. Весной, говорит, обязательно.

«Обязательно» и «весной» Чуплай не говорил, но такая уж горячая голова была у Вальки, и он сам верил, будто эти слова были сказаны.

— Спасибо, Валя! Только ты обо мне не хлопочи. Нельзя меня принимать.

— Ну, это еще посмотрим!.. А знаешь, кто Чуплаю заявление принес? Клавдия Ивановна. Верно, я сам видел. Она меня всего на 7 лет старше. Я говорю: «Так вы еще не старая?» — «Нет, говорит, не очень».

Сережа выдрал друга за ухо.

— Будешь Клавдию Ивановну звать старухой?!.

После этого Валька о приеме Сережи в комсомол не заговаривал и действовал скрытно. Он неотступно ходил за Чуплаем и, размахивая руками, с жаром что-то доказывал. Однажды Сережа увидел, как Валька остановил Клавдию Ивановну на площади, расслышал обрывок разговора:

— Он весь извелся, а вы не видите. Что он хуже Аксенка?

— Я, Валя, верю и все понимаю, так ведь это дело не мое, а ячейки, — печально ответила учительница.

Будто бы Валька ходил даже к Бородину, но никто не знал, о чем Гуль разговаривал с заведующим городком.

Это произошло совсем неожиданно для Сережи. За час до заседания ячейки в общежитие приковылял усталый Чуплай и строго сказал:

— Ну, Сергей, пиши заявление!

Сережа, недоумевая, посмотрел на товарища.

— А можно?..

— Говорю, пиши. Не понимаешь по-русски, скажу по-марийски — возо!.. — стукнул костылем Чуплай и не очень охотно пояснил: — Хотели подождать с твоим приемом, да вот этот Валька, шемела, никому покоя не дал.

Валька покрутил головой: ничего, мол, не знаю, и подал Сереже листок бумаги, который, видно, припас заранее.

Первой принимали в комсомол Клавдию Ивановну. Она стояла перед столом, застеленным красным сатином, смущенная, с розовыми щеками, совсем не похожая на учительницу, словно ученица на экзамене и, немножко путаясь и запинаясь, рассказывала автобиографию.

— Мои родители учителя. Сельские учителя. Мама и сейчас работает, а папа умер в 1918 году от испанки. Училась в гимназии, поступила в университет, да в голодный год было очень трудно. Заболела и не закончила. У меня еще диплома нет…

Она, наверно, боялась, что отсутствие диплома поставят ей в вину, и растерянно замолчала. Но к этому никто не придрался, только Чуплай для порядка спросил:

— И когда думаете закончить?

— Готовлюсь… В будущем году.

Вопросов по уставу Клавдии Ивановне не задавали. Дружно поднялись руки, она еще больше покраснела.

Потом к красному столу выходили Мирон, Принцесса-Горошина и еще много ребят и девушек. У самых бойких срывался голос, блестели глаза, на щеках выступали красные пятна. Только один не понял этого большого и важного.

Аксенку комсомольцы напомнили о плохой отметке по алгебре, о том, что он грубит товарищам, а иногда и преподавателям и даже о том, что плохо моет уши и клянчит закурить. Парень отнекивался, оправдывался, не утерпел и буркнул со злостью:

— Что я хуже всех?!.

Чуплай приподнялся на костылях, метнул на него уничтожающий взгляд.

— Есть предложение воздержаться от приема Григория Аксенка в комсомол. Не созрел еще.

Члены бюро — очкастая Аня Мокогон и Тиша Косолапов в один голос сказали: «Отложить!..»

— Не буду! Исправлюсь!.. — спохватился Аксенок, но Чуплай не стал слушать.

У Сережи похолодело сердце. Вот и ему вспомнят драку.

Во втором часу ночи, когда приняли Вальку, Клаву, сестер Ядренкиных, когда погасло электричество и керосиновая лампа на столе вытянула желтоватый язычок пламени, дошла очередь до Сережи. Он поднялся, готовый ко всему, разбитый, утомленный, но спокойный.

Бюро не стало слушать его биографию, Чуплай неожиданно спросил:

— Зачем вступаешь в комсомол?

— Хочу работать, как все…

— Как все, и без комсомола можно! — обрезал Чуплай.

И вот сейчас произошло что-то совсем непонятное. Непримиримый Чуплай, тот самый Чуплай, который безжалостно требовал на суде — «каленым железом нарывы выжигать» — передернул угловатыми плечами и заговорил:

— Зорина в комсомол рекомендовал я. За то, что он хорошо учится, старательно работает и защищает товарищей. Вторую рекомендацию дала Некрасова. Как думаете, товарищи?

— Согласны! — дружно ответили члены бюро.

Черные глаза Чуплая в упор уставились на Сережу.

— Не опозоришь звание комсомольца?

— Нет! — твердо ответил он.

…Сережа лежал на кровати, и все это, как явь, стояло перед глазами. Он перевернулся на другой бок, но не смог заснуть.

Рядом заворочался Валька.

— Не спишь, Серега? Я тоже. Вот гляжу на звезду и, знаешь, о чем думаю? Может, этой звезды сейчас нет. Она сгорела давно, может, тысячу лет назад сгорела, миллион! А свет от нее идет.

Валька приподнялся и показал рукой в окно.

— Вон эта звезда, видишь? Просто удивительно! Звезды нет, а свет есть!.. А ведь и на земле так бывает, Серега. Ленина нет, а комсомол назвали Ленинским. Ленин умер, а свет от него, как от звезды, идет.

Теплая Валькина рука легла на плечо Сереже, глаза Вальки светились в темноте.

Мальчики тихо разговаривали и глядели в небо, пока сон не закрыл им глаза. Далекая звезда сторожила их покой.

Буря повалила в лесу вековой дуб, что стоял на крутом склоне оврага. Придавив молодой кустарник, грохнулся замертво великан. Сломанная вершина уперлась в дно оврага, а корни вместе с вывороченной землей торчали наверху.

Долго бездыханное тело дуба мешало расти всему живому, гнило и не могло сгнить. Но поросль молодых березок и кленов пробилась из-под ствола. Шло время, зеленые сени сомкнулись над дубом, скрыли развалину от голубого неба, птичьих и звериных глаз.

А в том месте, где торчали уродливые корни, нежный росток черемухи поднялся навстречу солнцу. На плодородной земле да на просторе, вспенный соками родной земли, куст разросся во все стороны и повис над оврагом, как зеленый шар.

И пришел день, когда весна увенчала его белыми пахучими цветами, будто засыпала снегом от земли до вершины.

Прошел год, за ним минул второй. В Абанере не замечали, как идет время. Слишком много было у ребят дел, которые занимали умы и руки. Второступенцы изучали тригонометрию и сами обучали неграмотных, корчевали в лесу пни, сажали картошку, выступали в деревнях с докладами, а на заседании ячейки иной раз обсуждали поступки того, кто был докладчиком.