Вилли решил заглянуть в будущее. Заплатил. Мартышка достала записку. Вилли развернул ее. «Готовься к испытаниям!» – прочел он. Вилли усмехнулся, скатал из записки плотный шарик, щелчком запустил его в мартышку (кстати, промазал) и пошел было прочь.

«Ворожеи не оставляй в живых!» – вдруг услышал Вилли заповедь из Второзакония, произнесенную голосом деда у себя в голове. Вилли остановился. «Не оставляй!» – требовательно повторил дед. Вилли все понял. Вот оно, – испытание. Достоин ли он билета на небеса? «Еще бы!» – ответил Вилли то ли деду, то ли самому себе.

Вилли вернулся к столику гадалки.

– Хочешь попробовать еще раз? – улыбаясь, спросила толстуха – Не советую. Судьбу нельзя искушать!

Вилли не отвечал. Просто стоял перед ней огромным нелепым истуканом, глядя на нее сверху вниз. В уголках его губ пряталась легкая ухмылка.

– Ты чего это, сынок? – забеспокоилась гадалка.

– Ворожеи не оставляй в живых!!! – проревел Вилли, вырывая из рук женщины обезьяний поводок. Мартышка заверещала. Вилли обмотал поводок в два оборота вокруг запястья и принялся раскручивать мартышку над головой, как в вестернах ковбои раскручивают лассо. Затем Вилли со всего маху шмякнул ее об стол. Зверек испустил дух мгновенно. Вилли отбросил дохлую обезьяну прочь, нагнулся, ухватил столик за ножку, и, не спеша выпрямившись и основательно прицелившись, краешком столешницы проломил гадалке висок.

– Не оставляй!!! – повторил он и нанес еще один удар. В другой висок. Чтобы наверняка.

«Молодец, Вилли! – похвалил его голос деда – Ты заработал свои первые пятнадцать очков!»

Суд признал Вилли невменяемым. Следующие восемь лет он провел в психиатрической лечебнице. Восемь лет дед молчал. Через восемь лет Вилли был признан излечившимся и выпущен на свободу. На воле Вилли прибился к банде бритоголовых, ходившей под крышей серьезных людей. Дед вновь заговорил. Что помогло Вилли быстро заработать авторитет среди своих товарищей. Баллы накапливались. Мир становился чище. Ссылки на Писание перестали быть необходимыми. В какой-то момент Вилли осознал, что подонков, от которых нужно очищать мир, распознавать очень легко. Если кто-то по какой-то причине ему не нравился – в нем наверняка сидел подонок. Если кто-то переходил ему дорогу – сомневаться не приходилось – подонок. Если кому-то случилось просто попасть ему под горячую руку – то не бывает наказания без преступления. Дед вел счет, суммируя очки.

Сейчас Вилли стоял посреди танцпола ночного заведения «Одноглазая луна». Ему было тридцать пять лет. Текущий результат теста составлял семьсот пятьдесят очков. Вилли тупо рассматривал зажатое в ладони сколотое бутылочное горлышко, с помощью которого он только что разобрался с очередным подонком. Вилли помнил это совершенно отчетливо. Но на «розочке» не было никаких следов крови. Труп куда-то исчез. Дед молчал.

«Что за лажа? – думал Вилли – Где мои пятнадцать баллов?!»

Рабочий дневник

Между полотнами, выставленными в музеях современного искусства и первыми наскальными рисунками простирается временная пропасть в несколько десятков тысячелетий. Давно появились художники… Но первый менеджер, несомненно, появился еще раньше. С тех пор искусство совершенно оторвалось от реальности, отображать которую было его первоначальной задачей. В то же время управленческое ремесло обзавелось многими атрибутами, свойственными искусству.

Побудительные мотивы, заставившие первого художника взять в руки уголь или охру, с позиций рациональных необъяснимы. Творческий импульс сам по себе трансцендентен. Очевидна его тесная связь с эмоционально-чувственной областью человеческой натуры. В которой сам черт ногу сломит. Любое сильное переживание потенциально способно спровоцировать всплеск вдохновения. Что из этого выходит – не столь уж и важно. О пирамидах и отхожих местах мы уже говорили. Одного порядка явления…

Сильные переживания, напротив, отдельного разговора заслуживают. Сильным переживанием может быть что угодно. Гнев, восторг, боль утраты, горечь поражения или, наоборот – триумф. Любая современная галерея предоставит исчерпывающие тому доказательства. На дворе – эра разнузданного разгула чувств. Естественных. Противоестественных, но все же хоть как-то связанных с природой, пусть и в качестве ее ошибок. И вовсе – синтетических. Сфабрикованных в таинственных недрах сверхмощных компьютеров и выведенных на свет Божий с помощью текстовых и графических редакторов. Аудио и видео карт. Устройств для дистанционных совокуплений. Тьфу-й.

Образцов наскальной живописи сохранилось относительно немного. Но на каких бы континентах они не обнаруживались, их сюжеты идентичны. Анимализм. Сцены охоты. Причем человек всегда предстает в них победителем. Забитый камнями мамонт. Пещерный медведь, пронзенный дюжиной копий. Семейство бородавочников в ловчей яме. И ни одного затоптанного мамонтом, разорванного медведем или воздетого на кабаний клык охотника. Как будто бы и не случалось в те времена производственных травм. Как будто никто не оплакивал безвременно погибших соплеменников. Все было. И вряд ли подобные события переживались менее интенсивно, нежели удачное сафари. Отчего же тогда они не нашли своего художественного воплощения? – Грамотно сработал менеджер.

Хорошую пещеру обнаружили разведчики. Очень выгодное расположение. Ее трудно разглядеть из долины. Причудливые скальные выступы создают идеальную маскировку. А так же видимость неприступности. На самом деле к пещере ведет удобная и безопасная тропа. Никто ее специально не протаптывал. Образовалась сама собой. Подарок судьбы. Зато долина видна, как на ладони. Беспокоиться за тылы не приходится. Там, за спиною, вздымаются горы, достающие почти до небес. Кряж за кряжем. Гряда за грядой. Пещера обитаема. Тигрица с выводком обосновалась в ней. Но племени нужна эта пещера. И оно ее получает. Ценой жизни шести своих членов. Могло бы быть и больше. Но для племени из сорока человек даже эта потеря существенна. Племя скорбит. Один из подростков, еще не ставший полноправным воином, удручен больше остальных. Он вообще чудаковат. Все его эмоции чрезмерны. И не только горе. Он любит уединение. В уединении он занимается разными вещами, смысл которых понятен лишь ему одному.

Недавно подросток нашел удивительную глину. Если провести ей по камню, она оставляет четкий след. Подростка увлекло это занятие. Одна линия, другая. Прямая, ломаная, округлая. Внезапно среди беспорядочных пересечений подростку чудится что-то знакомое. Он, прищурившись, вглядывается в паутину штрихов. Надо же! Черепаха. Почти как живая. Это открытие наполняет его восхищением, какого он не испытывал никогда прежде. Оно лишает его дара речи. На время. Но руке его отныне дарована новая способность, которая останется с ним навсегда. Любую свободную минуту он теперь тратит на рисование. Все так же уединившись ото всех. Еще никто не видал его работ. Но сейчас, после гибели этих шестерых, неутоленное горе рвется наружу, стремясь вылиться в образы. Он берет свою чудесную глину и принимается изрисовывать ею стены пещеры. Постепенно на них возникает трагическая сага о завоевании жизненного пространства. Получается реалистично. Особенно впечатляют до тошноты верно переданная ярость хищника и растерзанные человеческие тела. Впредь никто из племени не забудет этого дня.

Вождь начинает замечать что-то неладное довольно скоро. Новые места изобилуют дичью, но добыча с каждым днем все ничтожней. Женщины перестают рожать. Воины становятся угрюмыми. Между ними постоянно вспыхивают стычки. На охоте никто не желает занимать место в авангарде. Вождь понимает, что все это каким-то образом связано с картинами на стенах пещеры. Постоянное напоминание об опасностях жизни и ужасе смерти разлагает моральный дух, заключает он.

Уничтожить рисунки было бы простым и разумным выходом. Но вождь не был бы вождем, если б не умел смотреть глубже. Коль скоро какие-то картинки способны нанести такой ущерб, отчего же не использовать их в обратных целях?