Вождь отыскивает подростка-живописца, вновь увлеченного какой-то очередной своей сумбурной идеей, берет его за ухо, подводит к расписанной стене и говорит:

– А ну-ка, гаденыш, переделывай все к чертовой матери!

– Как переделывать? – недоумевает художник.

– А вот так! Кошака – сюда!(указывает на острие копья) Морду ему сделать жалостную. Эту дохлятину (указывает на растерзанных) – на хер! И вот еще что – здесь добавляешь, как мы долбим лохматого слона, а тут – жарим бизона. На все про все – двадцать четыре часа. Время пошло!

Через пять часов приходит проверить. Хватается за голову:

– Вот же дурень! «Долбим» и «жарим» – в нормальном смысле!!! Хотя… – на минуту задумывается – что-то в этом определенно есть… Аллегория наивысшего торжества человека над прочим животным миром. Ладно, оставляй! Но и про барбекю не забудь!

Как-то так…

Работа закончена в срок. Пару дней депрессивная инерция еще дает о себе знать, однако потом… Воинов не узнать. Они возвращаются с охоты с ног до головы обвешанные трофеями. Действуют дружно и слажено. Каждый на своем месте. Женщины принимаются рожать, как наскипидаренные несушки. Племя благоденствует и прирастает в численности. Растет и количество запечатленных на стенах побед.

Браво, вождь! Вот это – менеджер! Вот это – менеджмент! Это – я понимаю.

И менеджмент, и творчество, по большому счету оперируют одним и тем же – чувствами. Разнится подход. Творчество эксплуатирует чувства бездумно, на авось, не определяя заранее никаких целей. Его призвание – чувства отображать и через это отображение пробуждать новые. Творчеству до фонаря, какие именно. Чем неожиданней результат, тем интересней.

Менеджмент подходит к этому вопросу рассудительно. Менеджер прекрасно понимает, чего хочет добиться. Если он управляет строительством, то ничего, кроме строительства, для него не существует. И ведь достроит, сучонок, чего бы это ему не стоило. Если он управляет разрушением, – не сомневайтесь, все будет разрушено в наилучшем виде. Менеджер тщательно отберет необходимые чувства и эмоции, отформатирует их, распределит по профилям и заставит вкалывать до седьмого пота. Принося их в жертву своему языческому божку по имени Эффективность. Все остальное желательно исключить. А лучше – уничтожить.

История палеолитического художника – конечно же, допущение. Но подкрепленное тем обстоятельством, что во все времена на всякого творца находится свой менеджер. Или цензор. Что, по сути дела, одно и то же. Искусство и менеджмент развиваются параллельно. Взаимопроникаемо. Менеджмент позаимствовал у искусства парадоксальную логику и исполнительское изящество. На иные аферы нельзя взглянуть без восхищения. Даже благоговения. Как будто на Ботичелливскую Афродиту смотришь. У искусства, благодаря менеджменту, появились теория и методология. Жанровое структурирование. Аукционные дома. И прочее в том же духе.

Но, как и в былые времена, искусство остается безмозглым, пылким и непредсказуемым, а менеджмент – расчетливым, трезвым и холодным.

Класс менеджеров – опора и основа государственной власти. Саму государственную власть можно было бы рассматривать, как высшую форму менеджмента, если бы не одно «но». У власти, при любой экономической формации и при любом политическом режиме, всегда находятся шакалы. А это порода особенная. Что-то в них есть и от менеджеров, и от художников, но они ни то, ни другое. Шакалы.

Художник же – всегда анархист и вольнодумец. Даже если художник воспевает консервы от «Кэмпбеллс», прогибаясь под потребительский энтузиазм общества или запечатлевает на своих полотнах бессмертные подвиги великих вождей, он все равно в глубине души остается ни во что, кроме своей кисти, не верящим говнюком. Искренность художника всегда под вопросом. С менеджером дело иметь проще. Но скучнее.

Джастин работает по ночам. Он занимается тем же, чем и его доисторические собратья по цеху. Наскальной живописью. В современном ее варианте. Джастин – мастер граффити. У него есть собственная фишка. Джастин рисует на стенах комиксы. Сюжетные и масштабные. Сюжеты лихо закручены. Только вот тематика разнообразием не блещет. Герои Джастина – мертвые копы. Ну, то есть, сначала они живые, но в конце непременно мертвые. Умирают копы от разных причин, но обязательно трагически. Чаще всего их убивают неуловимые убийцы. Всегда остающиеся безнаказанными. Их невозможно выследить и взять за пятую точку. Джастину бы детективы писать. Стал бы миллионером. Увы, Джастин, хоть и умеет говорить, как выпускник Йеля, на письме двух слов связать не может. Не его. Впрочем, Джастин и так не бедствует. С некоторых пор. У него появился таинственный спонсор. Почитатель таланта. И в некотором роде соавтор. Каждую неделю Джастин обнаруживает в своем почтовом ящике конверт. В конверте – чек «Америкэн Экспресс» и записка. В записке исходные данные. Какая-нибудь ситуация, в которой живой коп является обидной занозой в заднице. Которую требуется извлечь. Хирургическим путем.

Рисуй, Джастин, рисуй!

Джастин рисует. Он выбирает для своих работ места рискованные. Такие, где его творения не останутся незамеченными. Если на высотном здании есть подходящая стена, будьте уверены, Джастин ее освоит. Альпинист долбанный.

Рисуй, Джастин, рисуй!

Джастин рисует не только на стенах. Джастин граффитит центральные площади. Джастин граффитит мосты. Даже деревья в парке иногда служат ему холстом.

Рискуй, Джастин, рискуй!

Джастина до сих пор не поймали. Хотя охотятся за ним давно. Пес его знает, почему не поймали. То ли охотятся неохотно, то ли копы и в самом деле тупые. И такое допущение имеет право на существование. До завтра.

Тим

Тим и Джастин однажды уже встречались. Давным-давно. В детстве. Их свел приют. И незавидная сиротская доля. Их кровати стояли рядом, но географическая близость к близости человеческой не привела. Тим и Джастин особенно не дружили. Даже почти не общались. Уж слишком разными были эти двое. И к приютским порядкам так же относились по разному.

Ни тому, ни другому распорядок жизни в приюте не нравился. В прочем, среди их товарищей по несчастью вряд ли бы нашелся хоть один, кто был бы от него в восторге. Но подчинялись ему все. Кроме Тима и Джастина.

Тим – сам того не осознавая. Его совершеннейшее наплевательство на все и вся в сочетании с редкостной бесталанностью приводили к тупому дремучему саботажу любых намерений приютского персонала пристроить парня к делу. Но и существенных проблем Тим никому не создавал.

С Джастином история была совершенно иная. Джастин люто ненавидел само понятие принуждения. Любое посягательство на его свободу вызывало в нем взрывную ответную реакцию. Джастин не признавал никаких авторитетов. Джастин считал, что любая власть – это сучья выдумка ублюдков, подобных его недоброй памяти отцу. Папашка был отставным армейским сержантом и воспитывал сына теми же методами, которыми пользовался в отношении вверенного ему личного состава. Железная дисциплина, тумаки и зуботычины. В общем-то, ничего особенного. Никакой изуверской экзотики. Но Джастину и этого хватало сверх всякой меры. Пока жива была его мать, являвшая собой разительный контраст своему супругу, Джастин худо-бедно терпел. Но как-то раз, когда Джастину едва минуло девять лет, мать подавилась куриной косточкой и умерла. Кость встала поперек горла. Мать тщетно пыталась пропихнуть ее дальше по пищеводу, но эти попытки привели лишь к тому, что она невзначай проглотила собственный язык и задохнулась. В присутствии сына. Жуть. Джастин навсегда запомнил ее выпучившиеся глаза, в которых застыли ужас и недоумение, ее посиневшее лицо и неестественную выпуклость в области шеи.

Через неделю после похорон в их доме забарахлил телевизор. «Сраная тарелка!» – выругался отец и полез на крышу разбираться. В этих делах он шарил. Только в них и шарил, если не считать воинского устава. Они жили в двухэтажном коттедже с черепичной крышей. Три последних ночи Джастин потратил на то, чтобы как следует расшатать черепицу. И его труды не пропали даром. Папаша благополучно сорвался с крыши и с невероятной точностью приложился затылком к булыжнику, которым был вымощен двор. У него образовалась обширная гематома среднего мозга, от которой он через три дня скончался в окружной больнице. Джастин рассчитывал на меньший эффект, но и от подобного результата не расстроился. Родственников у них не обнаружилось и Джастина передали в приют. Жизнь в приюте оказалась медом не вымазана, да и воспитание мало чем отличалось от отцовского, поэтому Джастин немедленно и с удовольствием перенес свою ненависть на социальных работников. Джастин никогда не пытался сбежать, поскольку прекрасно понимал, что бежать некуда. Он избрал иной путь – путь демонстративного неподчинения и осознанного идейного вредительства. Там же, в приюте, Джастин начал рисовать. Тягу к изобразительному искусству он обнаружил в себе случайно. Так часто бывает. Просто нашел баллончик с краской и попробовал его на приютской стене. Получилось. И понравилось. Следующим днем Джастин превратил машину начальника приюта в свой первый художественный шедевр. Исписав ее свежими кучками дымящегося дерьма. Вышло так жизненно, что даже навозные мухи слетелись. Чуть ли не со всего города.