Поставщик медицинских сенсаций, тля!

Чтобы получить право на медицинскую практику, нужно пройти долгосрочный курс специального обучения. Порою изнуряющего. До такой степени, что хочется заорать благим матом: «В гробу я вас видал, засранцы недужные!»… Врачом же ты сможешь назваться лишь тогда, когда в каждый свой день рождения начнешь выгребать из почтового ящика хотя бы десяток поздравительных открыток от пациентов, чьих имен ты не помнишь, при этом в пол секунды воскрешая в памяти их патологии.

Трудно лечить отдельно взятого человека. Зато легко и приятно лечить человечество. Обнажать социальные язвы. Ковыряться в них своими наманикюренными дотошными пальцами, облаченными в толстокожий презерватив собственного морального здоровья. Которое, говоря откровенно, всегда под вопросом.

Забавно и весело изобретать затейливые снадобья для врачевания пороков общества. Присыпки на основе свинца, мази на основе оружейного плутония. Денно и нощно вздрючивать ноосферу истеричными воплями о том, что мир серьезно болен и ему необходима госпитализация. Ну, можно амбулаторно. Да хер с ним, обследуйтесь, хотя бы!!! Сдайте на анализ дерьмо. Нассыте в баночку. Щедро набрызгайте зловонной кровищи на предметные стекла социологов. Предоставьте на потребу тюремным мозговедам материал для биопсии. Блядь, необходимо! Иначе – кирдык.

«Дружище, зачем ты убил бабушку?»

«Да так, скучал…»

«И все? Просто скучал?»

«Ну да.»

«Ты хоть понимаешь, что это ненормально?»

«А че?»

Примерно в таком ключе.

Если при лечении человека важен результат, то в лечении человечества – лишь процесс. Человечество априори неизлечимо. Ему, сука, вообще не улыбается, чтобы его лечили.

Каждый отдельно взятый человек рано или поздно умрет. Какой-нибудь недуг обязательно его накроет. Человечество тоже сдохнет. Но значительно позднее. Настолько позднее, что ныне оно имеет самые веские основания блевануть с высокой колокольни как на состояние своего здоровья, так и на самозваных эскулапов. Чем оно и занимается. И, по достоверным данным, намерено заниматься и впредь. Это предопределение. С данного ракурса выглядящее вполне симпатично и респектабельно.

Чего не скажешь о многочисленных школах и методиках социального целительства. Особенно, если эти методики начинают использоваться на практике. История тому свидетель.

Последствия интенсивной социальной терапии, о хирургии уже не говоря, всегда оказываются еще более уродливы, чем тот недуг, который предполагалось искоренить. В лучшем случае лечение просто не приносит результатов.

«Вы, мразота, – заразная болезнь!» – кричит большеносый мальчик Ади. На нем заботливо, в стрелочку, отглаженные его мамашей короткие штаны. Чуть ниже колен. К груди Ади прижимает кипу листов акварельной бумаги с наивными пейзажами, которые он принес на продажу. По его щекам катятся горючие слезы обиды. Это уже седьмая лавка в квартале торговцев художественным ширпотребом, в которой он получил отказ. За пыльным окном – ленивый венский полдень. Где-то далеко играет патефон. Веселые пасторальные пьески альпийских предгорий. Толстые воробьи расхаживают по мостовой. Всему миру плевать на душевную драму мальчика Ади. – «Вы душите искусство! Вы подменяете истину своими скотскими представлениями о ней! Вы – чума человечества! Ненавижу!»

«Экий шлемазл!» – думает Хаим Коршенбаум, хозяин лавки, меланхолично накручивая на указательный палец хасидские пейсы. На самом деле он не ортодокс и пейсы отрастил, сам не знает, почему. Захотелось. Гойский мальчик с едва угадываемой семитской примесью плачет и что-то орет. Хаиму все равно. Мало ли их, мнящих себя гениями… Хаим как бы и не здесь вовсе. Он уже дышит воздухом Ривьеры, куда намеревается отправиться через пару дней. Разумеется, вместе с семьей. У него есть деловой партнер в Париже, чей отпуск совпадает с его собственным. Помимо торгового интереса Хаим держит в уме и соображения матримонального порядка. У него – две дочери, а у Эфраима – сыновья. Мог бы сложиться неплохой марьяж. Мечтам Хаима сбыться не суждено, однако сейчас это не существенно.

– Юноша, – спокойно и почти ласково говорит Хаим – Ну не вышло из вас живописца, ну, таки, что? Займитесь чем-нибудь другим. Например, медициной. Или политикой…

Эх,Хаим! Кто ж тебя за язык-то тянул?!

Спустя много лет, инспектируя созданную по его приказу систему лагерей смерти, призванную окончательно разрешить еврейский вопрос, повзрослевший мальчик Ади, вознесшийся до таких высот, до которых только может вознестись человек, увидит в расходном списке на сегодня фамилию Коршенбаум. Юдифь и Эмма. Нет, Ади не вспомнит Хаима. Лишь неосознанно задержится взглядом на именах его дочерей. На секунду его охватит мерзкое ощущение бессильной злобы. Как в детстве. И тут же отпустит.

«Гут!» – коротко скажет Ади и почтит похлопыванием по плечу оператора газовой камеры по имени Отто. Много позже Отто покинет лежащую в разрухе и переживающую позор поражения родину. Отто пустит корни в далекой стране и родит Ульриха. Ульрих родит Вилли. Вилли посвятит жизнь зарабатыванию билета на небеса…

Более девяноста процентов известных медицине заболеваний обусловлены недружественным влиянием конкурирующих с человеком представителей биосферы. Бактерий, вирусов, вибрионов. Сложнее организованных кожных и кишечных паразитов. Прочей подобной нечисти.

И лишь менее десяти связаны с травматизмом или же с деструктивными изменениями, инициированными самим организмом.

Человечеству ан-масс внешней заразы нахвататься негде. Все его немощи и пороки – суть собственные его порождения.

Именно поэтому лечить человечество бесполезно. Как бы печально это не звучало, оно и живо-то до сих пор только благодаря неизлечимости хворей своих. Если они исчезнут, человечеству попросту нечем станет заниматься. Воцарится скука. Которая, как известно, есть кратчайший путь к гибели. Можно допустить, что, избавившись от своих изъянов, человечество перейдет на иной, высший уровень развития. Смешное и наивное допущение… Хотя и смазливое. Веет от него некоторым простодушием. Если не сказать – идиотизмом. Кого как, а Вашего пок. слугу пессимизм мудреца обнадеживает значительно успешней, нежели оптимизм деревенского дурачка.

Даже если Вседержитель благоволит дурачью и допущение сработает, человечество в любом случае перестанет быть собой. Что радует не особо. Конец – он и есть конец. Не один ли черт, что будет после него? – Один.

Болей, мир людей! Культивируй в себе незаживающие свищи невежества, нетерпимости, необузданного хищничества и тотального подавления! Прививай себя вакцинами религиозных доктрин и светских законодательств. Вырабатывай антитела социального протеста, когда вакцина сама становится ядом. Мордуй кулакастым добром несправедливость или не противься злу насилием! Делай, что хочешь! Дерзай, короче…

Бедняжка Джил. Она до крови растерла ноги. Ей больно ходить. Она стоит посреди улицы в незнакомом квартале и тихо плачет, беспомощно озираясь по сторонам.

Что-то с ней будет дальше?… – Ассортимент допущений не ограничен. Завтра увидимся.

Джил

Лучшее средство от уныния и нежелания жить – это движение. Заставь себя оторвать задницу от той или иной хрени, к которой она норовит приклеиться при всяком удобном случае, а особенно, когда у тебя на душе муторно, и выбери дорогу. С выбором не заморачивайся. Любая подойдет. Нет никакой разницы, куда идти. Имеет значение лишь откуда. Превозмоги тугую гибельную лень и сделай шаг. Или попроси кого-нибудь придать тебе начальный импульс. С ноги. Желательно – помощнее и поболезненнее. Боль – замечательный ускоритель. Великолепная присадка для повышения октанового числа внутреннего горючего. Короче, главное – это тронуться с места. Организацию дальнейших мероприятий по возвращению тебя в стан клинических жизнелюбов предоставь дороге. Она-то уж заставит тебя жить и жизни этой радоваться, падла такая. Via est vita.