Как и любая брошенная псина, жадность охотно увяжется за любым, кто даст ей повод подумать, что в его кармане завалялась лишняя могзговая косточка. Сама по себе она – ни хороша и ни плоха. Все зависит от того, кто и каков ты. Малодушного фраера жадность погубит. Поговорка неоднократно проверена на практике. А если ты смел и дерзок – твоя жадность может принести весьма неожиданные и тучные плоды. Ибо жадность – это мотив. Мотив изыскивать рычаги и использовать их.

Итак, ты готов к путешествию. Поступательно, шаг за шагом, переходя от простого к сложному, расширяй свою территорию. Утаптывай новые просторы. Помечай их. Обоссы дерево. Обоссы камень. Обссывай любой предмет, который подвернется под твою нахрапистую струю. Чем обильней количество и ядреней запах выпрыснутого тобою секрета, тем очевидней твоя значимость в этом мире. Сочини бессмертную оперу. Напиши роман тысячелетия. Изобрети и запатентуй сраный адронный коллайдер. Открой новую звезду. Все это – твои метки. Твой гребанный мускус. Твоя чертова вечность. А по сути – те же самые урологические выделения.

Отдавай себе отчет в том, что твой путь не будет усеян розовыми лепестками. Черта с два окружающая действительность отдастя в твои похотливые лапы без боя. Всегда ожидай от нее подвоха, но остерегись слишком упорно препятствовать ее привычке вносить свои коррективы в твои намерения. Поскольку она запросто может полезть в залупу и с небрежной легкостью навсегда прервать твой вдохновенный полет. На рожон тоже не лезь, ну его на хуй гулять там, где тебя могут убить. Но с благодарностью принимай ее подзатыльники и оплеухи. Без них, сука, никуда! Ибо они – опыт…

Анализируй все, что с тобой происходит, и не исключено, что однажды твой опыт поможет тебе научиться самому выбирать, где и когда, но главное – в какую часть тела жизнь нанесет тебе очередной терапевтический удар. Опыт и анализ – вот тебе и рычаг… Алгоритм познания, парой десятков досужих строк расширенный до катехизиса modus vivendi idoneus. В пасть его махать. К Архимеду вернемся.

Старый жулик и впрямь собирался это сделать. В буквальном смысле перевернуть мир. Чужда ему была метафористика – удел рифмоплетов, пустобрехов и политиков. Впрочем, две последние категории вполне можно рассматривать, как синонимы.

– Где ты, Архимед?! – орут встревоженные горожане, бестолково мечась по улицам Сиракуз – Архимеда не встречали? – спрашивают они друг у друга – Нет! – Нет? – Да нет же!!!

– Что же теперь будет?

– Что будет, что будет… Да пиздец нам всем, вот что будет! Римляне – ребята серьезные…

Кто бы спорил…

Но вот кто-то приносит радостную весть – Нашелся!

– Да где, где же он?

– Дома.

– Не может быть! Мы же там в первую очередь искали!

– Хуево искали, по ходу. Или же он хорошо прятался. С него станется, он же – Архимед…

– Бежим к нему скорее!!!

Архимед встречает орду своих сограждан с видимым неудовольствием. Свое жилище он сегодня действительно не покидал. Трудился в тайной своей мастерской. Кроме него о ее существовании никто не знает и даже заподозрить не может, что хитроумный механик, прекрасно знающий геометрию, искушенный в архитектуре, самолично открывший кое-какие законы оптики и и проникший в суть парадоксов оптического восприятия оттяпал у пространства изрядный кусок сицилийской землицы. Оттяпал и спрятал у всех на виду. Обнаружить его проделку можно, лишь поднявшись над Сиракузами на высоту птичьего полета, однако печальный пример Икара мало кого побуждает освоить прикладное воздухоплавание. Нет, есть, конечно и такие. Приходил тут давеча один, умолял: «Сконструируй мне крылья, Архимед, озолочу тебя!» Сконструировать – говно вопрос, изготовить – тоже, да только палиться-то зачем?… Архимед отрицательно качает головой. «Да как же?» – возмущается стремящийся в небо – «Тебе что, слабо?» «Мне-то? – отвечает Архимед – Мне-то раз плюнуть. Материалы нужны особые, редкие!» «Только скажи, какие? Все добуду!» «А-а, ну, тогда другой базар. Тогда слушай и запоминай: всякую птицу поднимает в воздух живая сила, заключенная в ее перьях. Ощипай птицу – и черта с два она у тебя полетит. Но и само перо без птицы летать не может. Это как два взаимозависимых узла одного агрегата, усёк?» «Усёк, – кивает посетитель – Но причем тут это? Мне практика нужна, а не теория!» «Чудак-человек!» – усмехается Архимед – «Кто ж тебя без теоретической подготовки к полетам-то допустит? Ладно, твои трудности… Слушай дальше: есть на свете всего лишь одна птица, подъемная сила которой заключена не в перьях, а в особом летательном пузыре, расположенном у нее под желудком. Эта тварь всегда летает. Хоть ощипай ее, хоть вообще шкуру живьем сдери. А если извлечь из нее пузырь, то и он полетит сам собой. Вот этот-то пузырь нам и нужен.» «И где мне искать эту птицу?» «Хороший вопрос. Ступай на юг. Дойдешь до края земли, увидишь море. Поплывешь по морю, встретишь огромный остров, скованный льдами. Среди этих льдов и обитает птица, зовущаяся пингвин. Забери у нее пузырь, принеси мне и будет тебе счастье. То есть, крылья.» «Ну, так что, я пошел?» «Топай-топай!». Воодушевленный посетитель уходит.

«Санкта симплисита!» – вздыхает Архимед – «Надо же на такой дешевый развод купиться! Пингвины – не летают, раз! Антарктида еще не открыта, два! А что касается летательного пузыря – мыслишка не плоха! Вот как мир переверну, так сразу и займусь. Назову, скажем, монгольфьер.»

– Что бузим? – спрашивает Архимед горожан.

– Так ведь римляне у ворот! – отвечают горожане.

– А я вам что, блядь, министр обороны?! – звереет ученый – Супергерой из комиксов?! Стивен Сигал вам, да?! Мне 75 лет, мать вашу! Армия где?!

– Так распустили… – растеряно говорят горожане.

– Один вопрос: на хрена?…

– Ты же сам говорил, что самое страшное и могущественное оружие – это твой разум и что с тобой не пропадем. Вот мы и решили, чего дармоедов кормить?…

– Вот вы лоси… – Архимед обескураженно разводит руками – А если б я помер невзначай?

– Так ведь не помер же…

– Что ж с вами делать? – озадачивается Архимед – Не бросать же на произвол судьбы… Короче, ноги в руки и все блестящее, что найдете, сюда тащите!

– Зачем, Архимед?

– А вот это вас колыхать не должно! Делайте, что сказано! Лучемет буду строить. А-а, что я вам объясняю?! Все равно не поймете! Кыш отсюда!

И вот римская флотилия, так и не вошед в гавань, костеря на чем свет божественное провидение, весело полыхает, словно салемские ведьмы на кострах линчевателей.

История – вообще редкостная прошмандовка. Этот постулат не нужно ни доказывать, ни обосновывать. Это аксиома. Достоверность того или иного события, произошедшего когда-то давно, априори вызывает сомнения. Любой исторический факт можно считать условно истинным, лишь покуда живы его свидетели. Чем их больше – тем полней и объемнее картина, тем реальней ее масштаб. По мере вымирания очевидцев степень доверия к их рассказам неумолимо снижается. Таков парадокс однозначности свершившегося – отчетливые следы предопределения с течением времени умело заметаются лисьим хвостом субъективных допущений. Свидетели вымирают, зато стремительно множатся ряды всевозможных исследователей и трактователей. Каждый из них привносит в желеобразный сумбур исторической науки свою версию предпосылок и последствий, разжижая и без того водянистый мозг старушки Клио. Какую из них считать максимально приближенной к действительности, определяется только общественным договором, который сам по себе не может существовать сколь бы то ни было серьезный срок, будучи раздираем со всех сторон клыкастыми челюстями всевозможных конъюнктур. Таким образом, любая наукообразная срань, какой бы абсурдной она ни была, с точки зрения статистики ничуть не менее убедительна, нежели любая из концепций, пользующихся на данный конкретный момент времени общественным признанием.

Считается, что Архимед был убит римским солдатом, одним из тех счастливчиков, кто не сгорел заживо на подожженных архимедовым лучом галерах, кого не пришибло каменное ядро, выпущенное из архимедовых катапульт, кто пережил долгую изнурительную осаду, приведшую в конце концов к падению Сиракуз. Однако, правда заключается в том, что пока Архимед был жив, ни один вооруженный римлянин не ступил на улицы его родного города. Что, тем не менее, не отменяет факта насильственной смерти античного энциклопедиста.