Теперь до истинной ненависти остается всего один шаг. И один соблазн. Оставить все, как есть. Сесть на жопу и начать скулить. Мол, какое я дерьмо и как я самому себе противен. Как все безысходно, и что не одному кондитеру в мире не удавалось вымутить из дерьма шоколадный батончик. Если чуешь, что подобного соблазна тебе не одолеть, пойди сразу удавись. Истинной ненависть становится не тогда, когда ты осознал себя дерьмом, а тогда, когда ты начал с ним что-то делать.

Поверь на слово, предложенный выше метод работает изумительно. Алгоритм прост, теории – минимум. Но без подвоха и здесь не обошлось. Путь к истинной ненависти долог, утомителен и тернист. Великое искушение сопровождает тебя на всем его протяжении. Плюнуть на все, остановиться, прилечь на обочине, забить косячок, заблудиться в наркотических грезах и тихонечко сгнить. Или вернуться назад, сколько бы ты уже не прошел. Даже если тебе остается всего полшага до цели, дать задний ход кажется и простым, и разумным, и, чего там греха таить, приятным вариантом. Такова, сука, великая магнетическая сила любви.

Впрочем, случаются исключения. Некоторым удается пройти этот путь почти мгновенно. Все, что им для этого требуется – лишь удачное стечение обстоятельств.

Джил повезло. Ей потребовалось всего-то пара дней, проведенных среди обычных, вроде, людей, обитающих в необычном месте. Они называли себя Обществом, хотя все, что их на самом деле объединяло – лишь общая крыша над головой, общее хозяйство и общее нежелание указывать ближнему своему, как ему, недотепе и выродку, следует жить. Ну, и выслушивать от ближнего аналогичные рекомендации так же. Каждый занимался каким-то своим делом, но никто ни в чьи дела носа не совал. Впрочем, страшных тайн из занятий своих никто не делал, поскольку в основном эти занятия были вполне безобидны.

Лора была помешана на растениях. Имела диплом флориста. Выполняла частные заказы по цветочному дизайну. Калеб мастерил всякие странные штуковины, что-то среднее между скульптурами и механизмами неясного предназначения, производящими бестолковую работу. Наверно, это все-таки были произведения искусства, потому что их с радостью выставляли в своих витринах авангардные арт-салоны. Ну, и так далее. Разве что Шон выпадал из общего пацифистского контекста, но только вне стен коммуны. Среди всех ее обитателей он казался Джил самым добродушным.

А вот Леча стоял ото всех особняком. Джил чувствовала, что он находится здесь не по предрасположению к такому образу жизни, а как будто по некому долгу. Джил спросила его об этом напрямую.

– Может быть, так оно и есть, – ответил Леча, немного подумав – Конечно, ни я им, ни они мне ничем не обязаны. Как ты заметила, народ у нас здесь слегка чокнутый. Незлобливый и, по большому счету, беззащитный. Следовательно, им нужен кто-то, способный решать всякие неприятные проблемы, с которыми им самим не справиться. А такие проблемы не могут не возникать. Мы же, все-таки, не в стране Оз живем. Я с проблемами справляться умею, потому я и здесь.

– Только поэтому? – спросила Джил.

– Ну, разумеется, не только, – улыбнулся Леча – Нравятся они мне, каждый по-своему. То, как они живут – это совсем не мое. Но на данный момент выбор у меня не велик. Наверняка настанет время, когда все изменится, но пока оно не настало, я буду с ними.

– А как ты вообще сюда попал?

– Долгая история. И неинтересная… – Леча слегка нахмурился и покачал головой, словно разгоняя болезненные воспоминания. – Как-нибудь потом…

Джил настаивать не стала.

Хотя в обществе ей было уютно, она понимала, что остаться совсем она не сможет. У нее никогда не было далеко идущих планов на жизнь, она не представляла, чем хотела бы заниматься, но с Обществом ей было не по пути. Джил постоянно вспоминала свой сон. Серую долину с исчезающими следами. Бездонную реку с белоглазой рыбой. Свой страх утонуть в этой реке. Джил смотрела на своих временных соседей и видела, что их существование тоже по-своему бессмысленно. Но им, по крайней мере, не было страшно. Они были кем-то. Они знали себя и знали, как хотят провести отпущенные им дни. А Джил никем не была и ничего не знала. Ничего, кроме того, что она никогда себя не любила. Это знание пришло к ней внезапно и само собой. Просто Джил вдруг подумала: «Боже мой, а ведь я себе безразлична… Я – пустая. Но ведь пустоты не бывает! Что-то должно заполнять ее?». В точку. Любить себя Джил было не за что. Слишком мало хорошего сделала она для себя.

Оставалась ненависть.

«Но если так, – размышляла Джил – то зачем мне вообще жить?»

«Потому, что хочешь!» – ответил ей внутренний голос.

«Но как жить, ненавидя себя? Что за радость от такой жизни?»

«Никакой. В том-то и фокус. Можно подумать, прежде ее было завались!»

«Верно, все лучше, чем раньше. Вот только долго ли мне жить?»

«Да какая, к черту, разница? Выживешь – чудно, а нет, так о ком жалеть? О том, кого ненавидишь?»

Джил не нашлась с ответом. А потом ей стало ясно, что ответ лежит на поверхности. Если не получается жить с достоинством, всегда можно достойно умереть. И возможность эта дорогого стоит. Осознав это, Джил ощутила в себе разительную перемену. Она перестала бояться. Все ее прежние невзгоды, все дикие необъяснимые события последних дней представлялись ей теперь сущими пустяками в свете открывшейся ей немудреной истины. Ее внутренняя крыса оказалась надежно заперта в тесной клетке, которую Джил чувствовала под своим солнечным сплетением. Крыса была еще жива. Она отчаянно металась в своей западне, набрасывалась на толстые прутья, пыталась их перегрызть, но – тщетно. А Джил была спокойна. Словно и не ее страх, не часть ее самой сейчас агонизировал. Джил улыбалась. Но потом она услышала в себе невнятный шепот. С ней говорил инстинкт. «Не убивай до конца! Нельзя!» – так истолковала Джил его призыв.

«Хорошо, – решила она – Попробуем!»

«Не бузи, пушистик! – приказала Джил крысе – Ты мне, возможно, еще пригодишься. Когда-нибудь. А теперь – спать!»

Крыса подчинилась беспрекословно.

К вечеру четвертого дня Джил поняла, что готова уйти.

– Я ухожу. – сообщила она Лече.

– Что ж, в добрый путь, – ответил он – Что будешь делать со своим воздыхателем?

– Не важно. Я его больше не боюсь. То есть, не то, чтобы не боюсь. Я тут поняла кое-что. Все мои страхи – они не снаружи, они внутри меня. Я боюсь не кого-то или чего-то, а боюсь за себя. Дорожить можно чем-нибудь стоящим, а я – дешевка. Поэтому пусть он или они делают, что хотят. Мне теперь без разницы…

– И что, позволишь им себя убить? – усмехнувшись, процитировал Леча ее собственный вопрос, который Джил задала при первой их беседе.

– Ну уж нет! – уверенно ответила Джил – Постараюсь выкрутиться. Дешевкам тоже жить охота!

Леча, прищурив глаза, посмотрел на нее долгим взглядом. Теперь перед ним была уже совсем не та девушка, которую он защитил от бродяг несколько дней назад. Леча разбирался в людях. Она по прежнему была слаба. И телом, и духом. Но у ее духа сейчас были все перспективы окрепнуть. «Да укрепит тебя Всевышний на пути твоем!» – мысленно пожелал он ей.

– Понадобится действенная помощь, ты знаешь, где меня найти! – предложил он.

– Спасибо, Леча! Если бы я знала, в чем именно она может понадобиться! Но, думаю, вскоре я это выясню. Или оно само выяснится.

– Куда направишься?

– Сначала на работу зайду. Сегодня как раз моя смена. А там – как пойдет…

Попрощавшись с Обществом, Джил вышла на улицу. Солнце еще не зашло. Оно висело в сиреневом вечернем небе, задевая краем крыши небоскребов, огромное и красное. На него можно было смотреть, не жмурясь.

«Красивое…» – подумала Джил – «Почему я раньше не замечала?»

– Эй, телка! – услышала она грубый окрик – А ну-ка, дуй сюда!

Джил обернулась. А-а, ну да… Старые знакомые. Джил ухмыльнулась, изобразила средним пальцем фаллический символ и показала его бродягам.

– Еще есть вопросы?!-крикнула она. Не дожидаясь ответа, повернулась к ним спиной и, не спеша, пошла своей дорогой. Догонять ее никто не стал.