Петр не отвечает. Он думает о своем и плевать ему теперь на все издевки.

— В камеру! — вдруг резко командует старший. — Кому говорю! Чего стоишь! Марш обратно!

Подталкиваемый надзирателями Петр переступает порог камеры. Сзади с оглушающим треском захлопывается дверь, и сразу же гаснет свет.

Он долго стоит у порога, лишь начиная догадываться о смысле происшедшего.

В ту ночь он еще не знал, что согласно тюремным правилам осужденные к смерти должны подвергаться ежедневным обыскам и что старший надзиратель сам волен решать, когда ему удобнее произвести эту процедуру. Тюрьма имела возможность мстить даже обреченным.

И она делала это с такой изобретательностью, что смертники до последних своих минут не знали, когда их действительно выводят на казнь, а когда учиняют над ними очередное издевательство.

3

3 ноября в день суда приговор по делу Петра Анохина был отправлен на конфирмацию к Помощнику Главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа генералу от инфантерии Газенкампфу.

Темно–синяя папка с вшитыми в нее восемьюдесятью семью листами судебного и следственного дела легла на стол дежурного по штабу и стала ждать своей очереди..

Лишь на десятый день адъютант доложил суть дела, и его высокопревосходительные руки раскрыли папку, полистали приговор.

К счастью, была суббота — день прощений и покаяний, молитв и милостей, канун завтрашних воскресных радостей. Генерал помедлил и мягким гусиным пером — он уважал старые добрые традиции — размашисто начертал на приговоре:

«Приговор суда утверждаю, но назначенную судом Петру Анохину смертную казнь заменяю ссылкою в каторжные работы на два года и восемь месяцев со всеми законными последствиями сего наказания,

13 ноября 1909 года.

Генерал от инфантерии Газенкампф».

В тот же день дежурный генерал штаба составил предписание в адрес Петербургского военно–окружного суда о сущности резолюции Газенкампфа и даже снабдил бумагу грифами «секретно» и «спешно».

Бумага еще два дня находилась в штабе и лишь в понедельник 16 ноября 1909 года была доставлена в суд.

В свою очередь председатель суда составил бумагу в адрес военного прокурора с предложением о приведении в исполнение приговора, утвержденного генералом Газенкампфом.

Сам Петр Анохин узнал о помиловании ровно через две недели после суда.

17 ноября тот же старший надзиратель, который устроил издевательский обыск в первую ночь и повторял его при каждом удобном случае, открыл камеру:

— Сто тридцать седьмой! Выходи!

«За оконной решеткой кончался серый петербургский день, и Петр был удивлен неурочным вызовом.

— А ну, пошевеливайся! Быстро, быстро!

Старший надзиратель сегодня был необычно суетлив. Петр нарочно медлил, пытаясь сообразить, чем все это вызвано. Он уже был почти уверен, что его ждут какие–то перемены, старался угадать их и радовался даже тому, что, может быть, его переведут куда–то и он расстанется с этой до кошмаров тяжелой одиночкой.

— Вещи брать? — спросил он.

— Какие еще вещи? Скорей!

Они пошли налево. Сначала — коридорами и металлическими лестницами, потом мрачными глухими переходами, где шаги отдавались словно в пустой бочке… Две недели мучительного ожидания без прогулок и нормального сна изрядно измотали Петра. Он шел как в тумане, неуверенно ступая по каменному полу, а когда они вошли наконец в большую светлую комнату, с широкими окнами и бархатными портьерами на дверях, голова у Петра закружилась, и он едва не упал.

Старший надзиратель сердито подхватил его под локоть, выпрямил и словно припечатал к полу.

— Ваше высокоблагородие! Заключенный Анохин доставлен по вашему приказанию!

Помощник военного прокурора, не тот, который присутствовал на суде, а тот моложавый подполковник Матиас, который составлял обвинительный акт, взял со стола приготовленную бумагу и, не глядя в нее, объявил:

— Осужденный Анохин! Резолюцией его высокопревосходительства смертная казнь заменяется вам двумя годами восемью месяцами каторги с лишением всех прав состояния и последующей ссылкой на вечное поселение в Сибирь.

Подполковник умолк, не спуская глаз с Петра и чего–то ожидая.

— На колени, дурак! — шепотом, но так, чтобы слышало начальства, произнес надзиратель. — Становись на колени и благодари его высокопревосходительство за оказанную тебе милость!

Он так давил на плечо Петра, что тот с трудом удержался на ногах.

Петр, сделав вынужденный шаг вперед, освободился от его руки и продолжал стоять, глядя на подполковника.

— Приговор обращен к исполнению с шестнадцатого ноября. Местом отбытия каторги определена Шлиссельбургская крепость! Имеются ли вопросы, просьбы и ходатайства к военной прокуратуре?

— Нет, — хрипло ответил Петр, сам не узнавая своего голоса.

— Можете увести заключенного!

Весь обратный путь Петр ощущал за спиной раздраженное сопение надзирателя. С каждым шагом оно все больше и больше забавляло его. Пусть сопит, пусть сердится, пусть даже издевается! Теперь ничего не страшно.

В душе поднималось радостное окрыляющее чувство, и в такт глухо бухающим в пустоте шагам Петр мысленно повторял:

— Пусть нас по тюрьмам сажают,

Пусть нас пытают огнем,

Пусть в рудники посылают, —

Мы на все казни пойдем!

— Радуешься? — спросил старший надзиратель, прежде чем впустить Петра в камеру.

— А вы разве — нет? — улыбнулся Петр.

— Почему же? И нам приятно, что власть у нас милостивая… Только вот, думаю, — пойдет ли тебе на пользу?

— Пойдет! Обязательно пойдет! — пообещал Петр.

— А ты, парень, не очень–то улыбайся! Каторга, конешно, не смерть на виселице, а для иных она и хуже смерти! Как раз для таких, как ты! Там умеют разговаривать с вашим братом не по–нашему. Любого в бараний рог согнут! Это ведь Шлиссельбург все–таки.

— Кто не захочет гнуться, того никто не согнет!

1965г.

Вся полнота ответственности

Вторая повесть из жизни Петра Анохина

I Возвращение

«Сразу же после Февральской революции в 1917 году тов. Анохин избирается председателем волостного управления (в селе Гымыль в 30 км от Черемхово), где ведет массовую работу среди крестьян.

Все в это время уехали из ссылки, получив амнистию. Мы с тов. Анохиным выехали лишь в конце июня. Крестьяне расстались с т. Анохиным очень неохотно и страшно жалели о его уезде». Из письма Б. Я. Анохиной от 21 марта 1935 года.

1

Нежданная радость — самая большая радость…

Семь лет Екатерина Егоровна даже думать не смела о возвращении сына — «вечное поселение в Сибирь» отнимало всякую надежду. Втайне она молилась лишь о том, чтобы бог милостивый дал ее Петеньке сил и здоровья, научил уму–разуму, наставил на путь истинный. Как о далеком и почти несбыточном мечталось иногда: вот подрастет Митя, пристроится к делу, соберет она хоть немного денег и отправится в эту неведомую Сибирь. Повидает старшенького, а тогда и помирать можно.

Шли годы, а мечта так и оставалась никому невысказанной и по–прежнему далекой.

Потом началась война, и общее горе заметно притупило ее собственное. Вдоволь настрадавшееся сердце матери чутко отзывалось на чужую беду, однако и засыпала и просыпалась она с одной мыслью — о Петеньке.

В тот мартовский день, когда в Петрозаводске обезоружили жандармов и городовых, а из тюремного замка под восторженные крики толпы вышли на волю политические, у Екатерины Егоровны впервые зародилась надежда.