— Да брешет твой Захар. Бельмы залил чихирем и несет всякую небыль. Да не ведьмы страшны в ночной час.

— А кто же?

— Злые люди. Это и есть самая страшная на земле нечистая сила.

— А казаки злые люди?

— Как и все: есть злые, а есть добрые. А почему ты об казаках спросил?

— На собрании армян давче говорил, что казаки, мол, войну кажон раз зачинают и всех плетками бьют. Это правда?

Ольга искоса взглянула на дотошного спутника. «Сам с вершок, а тоже за правдой тянется», — было написано в ее взгляде, и Трофим понял это. Он потянул пальцы из Ольгиной руки.

— Что ты меня держишь как маленького? — пробурчал он недовольно.

— Да ить и не дюже большой, — усмехнулась казачка, отпуская мальчишечью руку. — Вот ужо будет тебе от крестного за энту собранию... А насчет казака, так это, Троша, хозяин бросит ему мосол, он готов за него каждому в ногу вцепиться. Не все, конечно, а такие, как мой отец.

— А кто у казаков хозяин?

— Раньше был царь, а сейчас бог его знает кто. Вот мой папаша, к примеру, кадетов дожидается.

— Они ему мосол бросят?

Ольга криво усмехнулась: нашла о чем говорить с мальчишкой. Тем не менее ответила:

— Папаша для них сам бычка зарежет, не пожалеет на радостях. Ну да ты еще не дорос до таких разговоров. Пойдем–ка шибче, а то месяц уже за горку прячется.

Они пересекли охватывающую город полукольцом Форштадтскую улицу, и тут Ольга явственно увидела шагнувшую им навстречу от ручья ведьму. У нее косматая голова и кошачья походка.

— Свят! Свят! Свят! — перекрестила она приближающуюся нечистую силу.

— Салам, Ольга, — сказала ведьма мужским, очень знакомым голосом, и женщина с облегчением узнала Микала Хестанова. На голове у него не ведьмачьи растрепанные патлы, а обыкновенная лохматая горская шапка.

— Здравствуй, коли так, — переводя дух от волнения, ответила Ольга. — Чего это тебя по ночам нечистый дух носит? Добрых людей в страх вводишь.

— Клянусь попом, который... — начал было Микал, но Ольга прервала его:

— Не клянись, ты же знаешь, что поп свалял дурака, не утопив тебя в энтой самой купели.

— Ну зачем же так, Ольга? — покачал укоризненно шапкой Микал, подходя вплотную к запоздалым пешеходам. — Мы столько лет с тобой не виделись.

— Соскучился? — раздраженно спросила Ольга. — Ну и шел бы на другой конец — она ить там живеть.

— Клянусь луной, я плохо тогда поступил, Ольга, — прижал руку к газырям черкески Микал. — Но поверь мне, не из–за любви умыкнул ее тогда, а из мести.

— Из мести? — раздула ноздри охваченная гневом женщина и вдруг расхохоталась. — Из мести, говоришь? Украл чужую жену и привез в дом своей жены. Нет, Микал, ты сделал это не из мести, а из ревности. Не меня, а ее ты любишь до сих пор, так же, как я люблю... Вот я тоже возьму и умыкну моего любушку из мести, тогда Сонька навек твоя будет.

— Не говори больше! — крикнул Микал. — Я и так каждый раз при встрече с ним держу левой рукой правую, чтобы не выхватить кинжал и не зарезать его, как паршивого барана.

— Смотри, как бы он не упрятал тебя допреж в тую зданию, что в Моздоке возле самого Тереку стоит. Он ить нонче большой начальник.

— «Для Дзылла долю Дзылла, для Млиты — долю Млиты», — говорили наши деды, — ухмыльнулся Микал, кладя ладонь на рукоять кинжала. — Я вот что хочу сказать, Ольга: приходи в мой дом, крепче прежнего любить тебя буду. Я привез с войны много золотых вещей — все тебе отдам. У меня много денег и будет еще больше, куплю тебе все что захочешь.

— Ты разве забыл, Микал, что у меня есть муж, — печально покачала головой казачка, — И золота у него поболе, чем у тебя, сгори оно огнем, энто золото.

— Откуда оно у него взялось? — недоверчиво прищурился Микал.

— А шут его знает. Можа, клад какой нашел, можа, от покойного родителя осталось. Эх, кабы в золоте да счастье...

— Так не пойдешь в мой дом? — вернулся Микал к прежней мысли.

— Не-а...

— К Степану хочешь?

— Можа, и к нему.

— На собрание в школу из–за него ходила?

— А тебе–то что? Ну чего привязался? — рассердилась Ольга.

— А то, что я тебя за такие слова сейчас зарежу, — ощерил зубы отверженный любовник и вытащил наполовину из ножен кинжал.

— Спробуй, — спокойно ответила женщина и вынула из–под концов полушалка руку с зажатым в ней револьвером.

Микал фальшиво рассмеялся, с лязгом забросил кинжал на прежнее место. А Трофим подумал с презрением: «Полный георгиевский кавалер, а перед бабой руки задрал».

— Так–то будет лучше, — сказала Ольга, снова пряча револьвер под платок. — Прощевай покуда.

— Подожди, я тебя провожу домой, — предложил Микал.

Но Ольга решительно покачала головой.

— Не, не надо, у меня есть провожатый, — сказала она и, обняв Трофима за плечи, направилась к мостику. Взойдя на него, обернулась и проговорила-пропела ласково: — Не держи за пазухой камушек, Миколенька, не бей по ночам окна добрым людям. Время военное, стеклить их нечем, да и головенку за камушек могут ненароком снять.

В ответ донеслось глухое невнятное ругательство.

Трофим взглянул на Ольгу: она улыбалась, перевел взгляд на месяц: он словно покраснел от услышанной брани и поспешил от стыда спрятаться за близлежащую горку.

Телега погромыхивала колесами на ухабистой, перевитой узловатыми корнями дороге. Лошади бодро трусили между двумя стенами густо растущих деревьев и с удовольствием пофыркивали, вдыхая тревожные весенние запахи.

Ольга тоже торопилась домой. Хватит жить этой подлой жизнью. Как это Дмыховская говорила в Совдепе: надо с корнем рвать вековые предрассудки из сознания станичников.

— Но, чумовые! — Ольга причмокнула губами и, откинувшись по инерции навзничь, улыбнулась синему, в оспинах редких облаков небу. Там, в самой глуби чуть заметной заковыкой летели гуси. «Спешат на свои гнездовья деток выводить», — вздохнула женщина и скосила глаза на тележную, покалеченную отцовскими вилами грядку. Среди непролазных зарослей терновника и калины увидела стоящую, словно невеста под венцом, грушу. Она покрыта фатой из соцветий белых с зеленоватым отливом цветов. Ее держит под руку жених-дубок, застывший в почтительной позе перед аналоем матери-природы. От груши струится нежный аромат, который, сливаясь с ароматом ландышей и только что развернувшихся древесных листьев, будоражат в теле молодую кровь, пьянят-дурманят и без того хмельную от весеннего солнца голову. Да и сама земля опьянела от избытка жизнетворных сил и поет тысячью голосов: поют деревья, поют птицы, поет трава, поет воздух, поет весь этот дивный, неповторимый в своей прелести мир. И в такт этому могучему хору покачивается телега и с нею качается дорога, бегущая куда–то в зеленоватую даль, к лучшему будущему.

Иногда сквозь древесную дымку прорываются бирюзовые вспышки — то искрятся под ярким солнцем терские волны. Он бежит рядом с дорогой, старый неутомимый ворчун, ему тоже нестерпимо весело сегодня от музыки теплого апрельского дня.

Ольга закрыла глаза. Тотчас перед ними возникло лицо Степана, сероглазое, смеющееся, ненавистное и дорогое вместе. «Я очень рад, Оля, что ты с нами», — сказал он при встрече в Совдепе. Он еще что–то говорил, но смысл его слов не доходил до ее сознания, в груди стучало, а в голове шумело от прихлынувшей крови. Она ничего не соображала, а только видела перед собой притягивающие, как магнит, глаза и крутые изгибы упрямых губ, так и не поцеловавших ее ни разу.

— Колдун проклятый, — произнесла Ольга вслух, продолжая удерживать глазами образ любимого человека. Почему он ей так дорог? Не такой уж, кажется, красавец, чтоб сохнуть по нем. Взять ту же Клавдию Дмыховскую. Не краснеет и не бледнеет перед ним, говорит спокойно и даже шутит в его присутствии. Побыть бы на ее месте хотя бы недельку. А что? Теперь она может попасть в его компанию, и ничто не помешает ей быть вместе с ним. И кто знает, как он будет относиться к ней, когда убедится, что она, Ольга, преданный его делу человек. «Сегодня же соберу казачек у Сюрки Левшиновой», — решила Ольга.