Так, мечтая и нежась в лучах солнца, ехала Ольга по лесной плохо наезженной дороге, и сердце ее не ныло в предчувствии близкой беды. Последняя поджидала ее возле болотистой музги, загаченной в месте переезда хворостом. Вдруг из зарослей орешника выскочили два человека в горской одежде и с кликами «вур-ра!» бросились к телеге. «Абреки!» — догадалась Ольга, выпрямляясь над телегой и выхватывая из–под соломы револьвер. Не целясь, она выстрелила в надвинувшееся на нее бородатое лицо и в следующее мгновение растянулась на дороге без револьвера в руке и с чужим башлыком в зубах.

— Уо, проклятая! — крикнул в ярости абрек, выхватывая кинжал и занося его над телом казачки. Левой рукой он держался за свою окровавленную щеку.

— Не надо ее убивать, Израил, — сказал его товарищ. — Ты посмотри, какая она молодая и красивая.

— Эта красивая чуть не отправила меня к аллаху, — проворчал Израил, забрасывая кинжал в ножны. — Да будет нерушима его воля, что ты хочешь делать с этой гяуркой?

— Возьму себе в жены.

— Смилуйтесь, ангелы святые, у тебя ведь есть целых две жены. Зачем тебе еще одна?

— Тха! Почему не взять лишнюю жену, если она тебе ничего не стоит, — рассмеялся многоженец и стал энергично закатывать свою жертву в бурку.

«Как чурку какую», — мелькнуло в голове несчастной. Она довольно сносно понимала чеченский язык и поняла главное в разговоре разбойников.

— Ты не думай, Бургунай, что я уступлю эту женщину даром, — сказал Израил и принялся распрягать лошадей, — Она будет стоить тебе твоей доли добычи.

— Якши, — снова засмеялся Бургунай, — молодая женщина стоит старой лошади.

Поняв, что сделка состоялась, Ольга забарахталась, в бурке, пытаясь освободиться от нее и от пахнущей конским потом затычки, но будущий супруг бесцеремонно пнул ее в бок носком своего мяхси и пообещал прирезать, как собаку, если она не утихомирится.

Потом ее подняли с земли, положили, словно скатанный в рулон ковер, на спину лошади и, придерживая за ноги, куда–то повезли. «Ну что, допрыгалась, казачка? Не послушалась отца-матери, поперлась напрямки через лес?» — упрекнула Ольга сама себя, когда ее сняли наконец с лошадиной кабарги и с прежней бесцеремонностью уложили на дно каюка, о чем нетрудно было догадаться, слыша шелест плещущей о его борт терской волны. Вот так же, наверное, умыкали много лет назад ее соперницу. Недаром сказано — «Не смейся над чужой бедой...»

На том берегу пленницу снова перенесли на лошадиный круп и привязали вожжой к сидящему в седле всаднику.

— Держись, марушка, — сказал всадник по-русски. И Ольга узнала голос Бургуная.

Эта езда запомнилась ей на всю жизнь. Изнемогая от жары и недостатка воздуха, она раскачивалась в такт шагам лошади за спиной своего похитителя и временами была близка к обмороку. Хорошо что дорога оказалась не очень длинной. Не прошло и трех часов, как впереди послышался собачий лай. «Приехали в аул», — поняла Ольга. Вскоре лошадь остановилась, окруженная толпою любопытных, ибо слышно было множество голосов, преимущественно детских. Пленницу отвязали от всадника и, не вынимая из бурки, втащили в какое–то помещение. В нем пахло горелым кизяком и овечьим сыром.

— Приехал домой, марушка, — сообщил пленнице Бургунай, распахивая на ней бурку и вынимая изо рта башлык.

Ольга расправила затекшие руки, отерла ладонью с лица пот, огляделась вокруг: она в типичной чеченской сакле с низким закопченным потолком и маленькими оконцами. Под потолком на деревянных крючьях висят куски вяленого мяса, возле окошка на нарах лежат свернутые в катки перины и подушки, перед товхой-очагом разостлана овчина.

— Садис, пожалуста, отдыхай, — улыбнулся хозяин сакли и вышел в дверь, а вместо него вошли в нее две закутанные в черные платки женщины:

— Ваттай [60]! — вытаращили они черные глаза на синеглазую гяурку.

«Жены, должно», — догадалась Ольга и в изнеможении опустилась на шкуру.

Женщины тоже присели на корточки, и, брезгливо кривя рот, принялись разглядывать нового члена семьи. При этом они не скупились на критические замечания:

— Пусть я трижды брошусь в огонь, если эта гяурка может понравиться мужчине: глаза как ледяшки, и волосы желтые, как пакля.

— А нос. Ты посмотри, какой у нее нос — будто мой старый ичиг [61]. На такой нос только сито вешать.

Женщины увлеклись. Ольга слушала их безумолчную болтовню и с невольным содроганием убеждалась, что час от часу становится все безобразнее и безобразнее. Оказывается, и губы у нее вовсе не губы, а закорючки от сковородника, и щеки отвратительно белые, как брюхо у лягушки, а уж про брови и говорить нечего, у собаки они и то приятней.

— Дайте–ка мне лучше воды напиться, — прервала Ольга милую беседу своих соперниц, когда уродство ее было полностью доказано.

Те дружно вскочили на ноги, похлопали глазами, услышав из уст казачки чеченскую речь, и недоуменно поглядели друг на дружку: не ослышались ли?

— Я хочу воды, — повторила Ольга.

— Чтоб тебя самое водой унесло! — всплеснула руками одна из женщин. — А не хочешь ли ты вместо воды сметаны?

— Сметану вы будете мне подавать, когда я стану любимой женой вашего мужа, — ответила Ольга, — а сейчас подайте мне воды. Ну, живо! — прикрикнула она.

Женщины затоптались на месте, не зная как поступить: то ли обругать нахалку, то ли выполнить ее приказание. Выручил их хозяин дома. Он вошел быстрыми шагами в саклю и отрывисто бросил сквозь зубы:

— Давай быстро в другой сакля айда.

Ольга поднялась с подстилки, вышла из сакли. Эге! Да она не так уж далеко находится от дома. Вон под горой блестит Терек, а за ним — Галюгаевская станица, вся в розовом дыму цветущих яблонь.

— В Бени-юрт меня привезли, что ли? — спросила она у своего конвоира.

— Тебе не все равно? — недовольно ответил тот, он почему–то больше не улыбался.

Ольга пожала плечами и, окруженная стайкой горланящей ребятни, направилась вдоль улицы под неприязненными взглядами стоящих у своих плоскокрыших жилищ белобородых стариков с палками-костылями в сморщенных руках.

— Сюда ходи.

Ольга послушно свернула к сакле, пригнувшись, прошла в помещение. В нос остро пахнуло отварной бараниной, чесноком и перцем. Несомненно источником этого запаха являлась глиняная миска, стоящая на низеньком столике о трех ножках, вокруг которого на таких же низеньких стульчиках сидели мужчины. Они брали куски баранины, наваленные горой на широком деревянном блюде, макали в миску с чесночным настоем и отправляли в рот, аппетитно чавкая и время от времени вытирая жирные пальцы о голенища и без того блестящих сапог. Особенно аппетитно ел один из них, широколицый, губастый, с лиловым шрамом через все лицо.

— Клянусь аллахом, ты, Бургунай, поймал неплохую куницу в Сафоновском лесу, — осклабился он, взглянув на пленницу. — Такая женщина украсит гарем самого турецкого сул... — он внезапно умолк, широко раскрыв свой единственный глаз. Некоторое время он пялил его на стоявшую у порога женщину, потом ударил ладонями по своим перекрещенным по-турецки ногам и вскочил, словно его ужалила в соответствующее место змея.

— Ва! Пусть мне выколют последний глаз, если я вижу перед собой не Ольгу! — воскликнул он по-русски с радостным изумлением в голосе.

Сидящие за столиком остальные мужчины с недоумением воззрились на одноглазого: как можно так несдержанно проявлять свои чувства при женщине? Они еще больше поразились, когда незнакомка протянула ему руку, словно сама была мужчиной, и с улыбкой сказала: «Здравствуй, Гапо, голубчик. А я думала, что тебя повесили тогда вместе с Аюбом». Когда же Гапо посадил эту рыжую молодайку, превратившуюся вдруг ни с того ни с сего из презренной пленницы в желанную гостью рядом с собой за стол, они возмущенно зашептались, а один, самый молодой, почти юноша, не удержался и высказал свое неудовольствие прямо в глаза нарушителю вековых традиций.