— Ох, дед, чтоб тебе еще сто лет прожить, как говорит осетины, чуток пупок на развязался от смеху! — вытер выступившие на глазах слезы смешливый казак, — Насчет чего сход спрашуешь? Да, должно, насчет земли. Из Моздоку большое начальство приезжает. Пойдем и мы послухаем, можа, что дельное...

Из Моздока? Большое начальство? Может быть, Степан? У Ольги от этой мысли стало душно под платком. Рывком сдернула его к подбородку, вдохнула полной грудью горячий июньский воздух. Повидать бы любушку. Хоть издали. А еще лучше поговорить с ним. Рассказать о своем житье-бытье, о работе в станице с женщинами, о том, как собрала с ними за два последних месяца и отправила в Моздок несколько подвод с харчами и одеждой для отряда Красной гвардии, как за эту работу Аким Ребров обещал ее повесить на тутине бабки Горбачихи сразу же, как только «наведут рептух» Советской власти. Вот только как попасть на сход? Ведь женщинам на него доступ заказан. А разве нынче не новые времена? Чем они с Настюхой да Сюркой хуже этого недоноска Ефима? Надо собрать всех своих подружек и прийти к правлению.

Ольга снова замоталась в платок, чтобы (не дай бог) не попортить загаром нос и щеки, и, ободренная своим решением, прибавила шагу. Вслед ей проревел станичным бугаем церковный колокол — то дед Хархаль приглашал станичников на казачье вече.

Впрочем, оно сегодня не одно лишь казачье. Когда Ольга, окруженная своими товарками, вернулась к площади, она увидела на ней не только казаков, но и иногородних. Вон рядом с Денисом Невдашовым стоит недавно вернувшийся с фронта без руки Иван Бучнев, а чуть поодаль прячутся за спинами казаков еще человек пять мужиков, живущих на Нахаловке.

Увидев приближающихся женщин, и казаки, и иногородние округлили глаза: такого еще не случалось на терских берегах, чтобы бабы так бесцеремонно втирались в мужскую компанию. И хотя, они остановились на почтительном от нее расстоянии, облокотясь на длинную, отглянцованную поводьями жердь коновязи и щелкая семечки, но и этого вполне достаточно, чтобы вывести из себя Евлампия Ежова, сидящего возле атаманского стола с палкой в руке.

— Аль стыд весь на базу оставили? — вывернул он на казачек горящие гневом глаза. — Чего, спрашивается, приперлись?

— На тебя поглядеть, красавца плешивого, — отозвалась, выпрямляясь над коновязью, Сюрка Левшинова. — Ну, чего бельмы выкатил?

— Я тебя, поганку... — вскинул над головой палку мельник.

— Не пужай, не таковская, — подбоченилась казачка. — Лучше на свою мельничиху замахнись, а ты для меня ни гром, ни туча. Я так понимаю, — продолжала Сюрка под смех и выкрики станичников, — что Советская власть всех сравняла промеж собой, и теперь мы, женщины, имеем такие же права, как и мужчины.

— Вот дает! — крикнул Недомерок. — Она, выходит, теперя не баба, а женчина. Да я вот только что своей женчине косы расплел за милую душу. Ты, можа, и за атаманский стол сядешь?

— Сяду, ежли общество выберет, — усмехнулась Сюрка. — Вон у товарища Ленина в Москве женщина в министрах ходит. Как ее фамилия, запамятовала? — повернулась она к стоящей рядом Ольге.

— Коллонтай, — подсказала Ольга. Так, кажется, называла ленинскую соратницу Дмыховская.

— Слыхали? — победоносно оглядела толпу Сюрка. — С ней сам Ленин советуется по особо важным делам.

— Да ну! — ахнула толпа.

В это время кто–то пронзительно крикнул:

— Едут! Едут!

Все повернули головы к Большой улице: по ней катился к площади, волоча за собою пыльное облако, легковой автомобиль.

— Гля, да это ж богомаз в ей сидит! — крикнул Недомерок. — Неначе генерал Флейшер али сам наместник. То–то, я гляжу, Сюрка расхорохорилась — удержу нет.

— Да она, кубыть, и раньше никому спуску не давала, — вступился за Сюрку дед Хархаль.

— Тишша, братцы!

Автомобиль остановился, из него вышел Тихон Евсеевич, худой, высокий, в выгоревшей военной рубахе, ничем не напоминающий упраздненного генерала. Он неторопливо, но без генеральской важности подошел к председательскому столу:

— Здравствуйте, товарищи!

Сход забубнил разноголосо, отвечая на приветствие. Бывший атаман, а ныне председатель, станичного казачьего совета Афанасий Бачиярок постучал по столу атаманской насекой.

— А теперя, господа старики... то бишь товарищи члены, — поправился он, ухмыльнувшись толстыми губами, — начнем сход, звиняйте ишо раз, собранию. Как вы, согласные?

— Так-так! — постучали, как и в былые времена, бадиками о скамьи члены совета, и лишь Евлампий Ежов не поднял своей палки, а, облокотившись на нее, хмуро смотрел на приехавшего из Моздока представителя Советской власти, бывшего каторжника.

— Первое слово предоставляется нашему гостю... Как тебя величать по чину, Евсеич? — повернулся атаман-председатель к приезжему.

— Председатель Моздокского комитета РКП(б), — ответил тот.

— Ну стал быть, вы слыхали, кому дается слово, повторять не буду, а то такую должность без разбегу не выговоришь, — подмигнул собранию Бачиярок и снова взглянул на докладчика, говори, мол.

— Товарищи! — обратился к собравшимся Тихон Евсеевич, — все вы знаете, в каком тяжелом положении находится молодая Советская республика...

— Оттого и в положении, что молодая, — съязвил из заднего ряда Аким Ребров, и собрание отозвалось на брошенную реплику не очень веселым смехом.

Тихон Евсеевич смерил шутника безмолвным, но выразительным взглядом и продолжал выступление все тем же спокойным голосом:

— Армии Деникина и Колчака, поддерживаемые внутренними и внешними врагами Советской власти, все туже сдавливают хищными лапами горло первого в мире социалистического государства. По всей стране царит разруха, нищета и голод. Рабочие в городах получают в день полфунта хлеба...

— А мы при чем, что у твоих рабочих есть нечего? — перебил на этот раз председателя комитета РКП(б) мельник Ежов. — Небось, при царе и им хватало хлеба. Чего ж большевики их не обеспечивши?

— Поймите, товарищи, — ответил на выкрик Тихон Евсеевич, — четыре года идет война. Все эти четыре года русский крестьянин был оторван от плуга. Вот ты, Евлампий, много посеял ржи в бурунах?

— Мне хватит, — сверкнул глазами Евлампий. — Дай бог убрать то, что на Урубе уродило.

— Вот видишь, тебе, значит, хватит, а остальные пускай умирают с голоду? А вот Настя Загилова не смогла засеять свой клин — муж был на фронте, а самой где ж ей с тобой тягаться без быков да и без лошади. И Бурнацевы тоже не смогли засеять свою землю. И Бычковы, и Свиридовы.

— Я им, что ль, сеять должен? — огрызнулся Евлампий.

— Я не к этому, — махнул рукой бывший богомаз. — Я к тому, что война оторвала от земли миллионы рабочих рук, и наша страна осталась, без хлеба. Собственно, хлеб есть и его хватило бы всем голодным в России, но он находится в закромах у таких вот кулаков, как Ежов и ему подобные.

— А ты у меня его проверял, хлеб–то? — взвизгнул Евлампий, вскочив со скамьи и потрясая палкой.

А сход забурлил кипящим котлом.

— Седни хлеб вам подавай, — вылупив от усердия глаза, крикнул Недомерок, — взавтри — мясу, а апосля вы нам и вовсе на хрип сядете!

— С чужого голоса поешь, Ефим, — махнул на него рукой Тихон Евсеевич, — так же, как на моздокском съезде пел под дудку полковника Рымаря.

— Ты наших полковников не замай! — выкрикнул Аким Ребров. — Ты тоже, кубыть, поешь не своим голосом. Послухать тебя — соловей да и только, а на уме, поди, держишь мыслю, как бы нашу землю разделить между иногородними, нас, казаков, в разор пустить. Вишь приперлись на сход, ухи развесили. Мы, значица, за нее, матушку, кровь проливали, а они теперь вместе со всеми пришли на дуван [62], на готовенькое, стал быть.

— Говоришь ты, Аким, сам не знаешь что, — поморщился Тихон Евсеевич. — Никто не собирается делить твою землю, хотя и следовало б...

И как это сорвалось у него с языка!

— Это почему ж — следовало? — вылупил глаза Аким.