— Да стану я жертвой твоей, Муги, но эту женщину сажал за один стол с собой сам Зелимхан, да будет он вечно пребывать в раю, окруженный прекрасными гуриями, — сказал юноше в ответ одноглазый.

— Оммен! — поднесли сложенные лодочками ладони к подбородкам сразу подобревшие блюстители священных адатов.

Странные фокусы выкидывает иногда с человеком судьба. Давно ли небо над головой казалось с овчинку, а жизнь под ним — могильным мраком, но вот вмешался случай — и за окном снова засияло солнце, а в душе — надежда на счастливое будущее. Как хорошо, что он остался жив, этот вездесущий пройдоха Гапо тогда, страшной зимой 1913 года. Ольга слушала его рассказ о последних минутах жизни знаменитого абрека, и перед ее мысленным взором как бы оживала картина: снежные вершины гор, Зелимхан, сидящий за камнем с винтовкой в руке и поющий ясын — отходную молитву по самому себе и своим обреченным товарищам.

— Царство ему небесное, — перекрестилась христианка по окончании рассказа.

— Оммен! — отозвались на ее слова мусульмане, проведя ладонями сверху вниз по своим щекам.

— А ты все разбойничаешь? — спросила Ольга у бывшего сообщника.

— Что делать, если у меня такая профессия, — рассмеялся Гапо. О, этот не то ингуш, не то чеченец, не то кабардинец, не то осетин великолепно изъяснялся на русском языке. Он помолчал, постепенно гася улыбку на лице, и вдруг предложил: — Оставайся, Ольга, в моем отряде. Будешь у нас сестрой милосердия, а хочешь — комиссаром выберем. Дадим тебе кожаный бешмет и генеральские галифе с лампасами, недавно мои джигиты сняли с одного. Оставайся, а?

— Не, — покачала головой Ольга, — я не хочу больше абречить.

— Зачем абречить? — возразил Гапо. — У меня в отряде не абреки, а эскеры.

— Чего ж они в таком разе грабят на большой дороге, твои эскеры?

— Не грабят, а берут трофеи, — поправил гостью Гапо. — Мы ведь воюем с казаками.

— А с большевиками тоже воюете?

— Нет, с большевиками не воюем: они нам свободу дают, землю дают.

— Зачем же их в плен берете?

У Гапо от недоумения отвисла его толстая губа.

— Мы большевиков не трогаем, — сказал он, хмуря брови.

— А меня? — усмехнулась Ольга.

— Тебя? — выпучил единственный глаз Гапо. — Ты разве большевик?

Пришлось Ольге рассказать о своей беседе с представителями Советской власти в Моздоке, о данном ей большевиками поручении собрать в станице для нужд Красной Армии одежду и провиант. Гапо слушал, одобрительно кивал папахой. Выслушав, вскочил на ноги, прошелся по сакле.

— Бургунай, — повернулся вдруг к чеченцу, похитившему Ольгу, — оседлай нашей гостье ее коня и верни ей оружие.

Бургунай приложил ладонь к груди, склонил голову.

— Слушаюсь тебя, Гапо, но... — он перевел недовольный взгляд на свою несостоявшуюся третью жену, — на ее конях были не седла, а хомуты. А револьвер забрал Израил.

— Делай, как тебе говорят, — повысил голос предводитель воинов, с виду похожих больше на молодцов с большой дороги, нежели на ратников, и резко повернулся к сидящему рядом более пожилому, чем он, чеченцу: — А ты, Сипсо, проводи женщину к парому.

— Хорошо, Гапо, — кивнул папахой подчиненный.

Спустя полчаса Ольга в сопровождении джигита-горца скакала по аулу на своем коне, держа на поводу другого своего коня и гордо поглядывая с высоты подаренного ей кабардинского с серебряной отделкой седла на стоящих у саклей жителей. Увидев среди них своих недавних соперниц, она привстала на стременах.

— Эй, красотки! Поменьше ешьте сметаны, чтоб ваши щеки не сделались белыми, как лягушачье брюхо, а то муж разлюбит! — крикнула она по-русски и хлестнула плеткой коня.

Женщины проводили ее изумленными взглядами.

Как быстро летит время! Давно ли станичная площадь радовала глаз цветущей ромашкой и волновала душу запахом чебреца, а уже нет на ней ни цветов, ни зелени, лишь торчат там и сям по выжженной солнцем земле жухлые зонтики тысячелистника да белеют поникшие метелки изнывающей от смертельной жажды полыни. «Терпеливая, ровно мы, бабы», — горько усмехнулась Ольга, выходя из хаты и окидывая взглядом бурый, пахнущий полынной горечью пустырь.

Ну и жара сегодня! Еще неделю такого пекла, и не выдержит, засохнет даже полынь. Ольга поправила, на лице платок, так что остались только щелки для глаз, и направилась по дороге мимо церкви на Хохлачи к Загиловым за книжкой, которую взял у нее почитать Минька. Сама она не очень–то поняла, о чем в этой книжке написано, но Минька сказал, что вещь стоющая и что он осилит ее за три дня. Она бы его не торопила, пусть бы читал, сколько ему потребуется, но завтра базарный день, и книжку нужно отвезти Дмыховской, а взамен взять другую, более интересную.

Внезапно ход ее мыслей нарушил женский вопль. Справа, напротив церкви из переулка выскочила Дорожкина Гапка, у нее за спиной, повиснув в длинных растрепанных волосах, волочился по земле сапогами ее малорослый супруг.

— Ааа... не буду! — кричала жертва мужниной ярости. — Миленький, родненький, не буду-у!

— Убью, шалава! — гремел Ефим, молотя кулаком по упитанной спине своей супруги. — В кои веки заглянешь домой, и то спокою нету.

— Ой, голубчик мой ненаглядный, не-буду! — визжала Недомерчиха.

Видимо, тронутый ласковыми просьбами жены, Ефим отпустил ее взлохмаченные патлы и, тяжело дыша, направился к площади.

— То–то, Гапка, — ворчал он примирительно на ходу, — сколь разов тебе гутарил, не замай дуром казака.

Но не успел он сделать и пяти шагов, как за спиной у него раздался насмешливый голос его Гапы:

— Дерьмо ты, Ефимушка, а не казак. Вон Петька Ежов — так тот казак. А ты сопля индюшиная, кароста липучая.

Как ужаленный крутнулся Ефим к злоязыкой бабе, но та, подхватив юбки, стремительно влетела на порог своего жилища и хлопнула за собой дверью.

— На-кось, выкуси! — крикнула изнутри. А наблюдавшая семейную сцену Ольга зашлась в смехе.

— Что, казак, сглотнул горячего до слез? — спросила участливо.

— Иди–ка ты... — Недомерок погрозил ей кулаком, на что она ответила не менее выразительным жестом.

— И откель у них, сволочов, такой гадючий язык взямшись? — плюнул Недомерок на то место, где минуту назад таскал за косы свою благоверную, и заторопился прочь от дому, чтобы не слышать несущейся ему в спину ядовитой брани.

— От собачьего хвоста, станичник! — донеслось в ответ от церковной паперти, и Ольга увидела идущего к ограде деда Хархаля. — Далече ты, Ефим, направился?

— К правлению. Десятник даве прибегал, говорит, сход сбирается, — ответил Недомерок, тоже подходя к ограде и протягивая через штакетник руку. — Здорово дневал, дед! А почему — от собачьего хвоста?

— Бывай и ты здоров, — пожал руку Хархаль. — Видишь ли, в чем тут дело... Человека бог сотворил из глины, а подружку евоную из чего, а?

— Из Адамова ребра, — подсказал Недомерок, силясь угадать, куда гнет старый шутник на этот раз.

— Вот тут–то и весь вопрос, — прищурил Хархаль в сторону стоящей неподалеку Ольги слезящиеся глаза. — Усыпил он, стал быть, Адама наркозом, как нонче в гошпиталях делают, вывернул ему ребро из боку, положил на камушек, а сам нагнулся к ручью, чтоб руки сполоснуть от крови. Тут откуда ни возьмись — собака: хвать ребро — и бежать. Отец небесный обернулся: «Ах, проклятая!» и собаку тую — за хвост, да и оторвал в горячке. Повертел в руках, повздыхал: собаки–то с ребром и след простыл. «А не один ли шут», — сказал он и...

— ...сотворил Еву из собачьего хвоста! — догадался Недомерок и зашелся в хохоте. — Ой, дед, чтоб тебе не лопнуть! Ха-ха-ха! Лизать тебе на том свете горячую сковородку за такую богохульствию! Из собачьего хвоста, грит... Ой, не могу!

Старый балагур удовлетворенно поблескивал глазками, искоса посматривая на продолжившую свой путь казачку.

— Насчет чего сход–то? — спросил он без улыбки на лице, дождавшись, когда окончится у Недомерка приступ хохота.