Глава 17

Площадь Данфер звучит одинаково с площадью Д’анфер, площадь Ада. В метро я гуглю про нее и узнаю, что раньше эту площадь называли чем-то вроде «Барьер Ада», а Виктор Гюго однажды даже написал про нее. Площадь была переименована в честь военного генерала, фамилия которого была Данфер-Рошро. Удобно.

Французы определенно знают, как сделать что-то зрелищное из простого перекрестка. На площади Данфер-Рошро я насчитываю восемь, как мне кажется, отдельных дорог, которые, сходясь вместе, образуют нечеткие углы и похожи на звездочку. Треугольные здания обращены к центру звезды, где располагается статуя льва. Между улицами находятся маленькие скверики, что придает всей площади ощущение безумной городской напряженности, но к тому же, впечатление неторопливых прогулок по зоопарку.

Гейбл ждет меня, прислонившись к кованому ограждению входа в метро. Он улыбается (как всегда не показывая зубов) при виде меня.

— Доброе утро, — говорю я.

— Хаюшки, чикуля, — отвечает он, а я смеюсь до того, как спрашиваю себя, прикалывается он или на самом деле так говорит. Он все еще улыбается, и расцениваю это как разрешение посмеяться.

— Куда конкретно мы идем? — интересуюсь я, когда Гейбл начинает вести меня вниз по улице.

— Под землю, — отвечает парень. — Парижские катакомбы.

— Катакомбы, — медленно повторяю я. — Что там?

— Не могу сказать тебе. Я тогда все испорчу.

Он ведет меня в почерневшую деревянную лачугу, над дверью которой висит табличка с надписью ПАРИЖСКИЕ КАТАКОМБЫ. Очередь маленькая, поэтому у меня нет много времени, чтобы морально подготовиться.

Я иду под землю.

После того, как Гейбл оплачивает наши два билета, и мы оказываемся внутри, нам показывают вход по бесконечным каменным ступенькам, которые ведут все ниже, ниже и ниже. На надписи, вырезанной прямо в камне, можно прочитать: ОСТАНОВИСЬ! ЗДЕСЬ ВЛАДЕНИЯ СМЕРТИ.

Это владения смерти.

У моего тела появляется новое хобби: неконтролируемо дрожание.

Гейбл прыгает вперед на пару ступенек, как ни в чем не бывало. А вот я застряла наверху.

— Давай, — улыбаясь, подбадривает он. — Ничего страшного!

Я глубоко вздыхаю и спускаюсь на одну ступеньку. Потом на следующую. И мне становится проще, когда я оказываюсь рядом с Гейблом.

Я начинаю приходить в себя, не смотря на спускающуюся-в-темноту штуку, по которой мы продолжаем идти. Мы не одни; впереди и за нами есть еще толпы туристов. Если остальные смогли это сделать, то и я смогу. Правильно?

Мы спускаемся в самый низ, и я уже ни в чем не уверена. Света почти нет, но тот, что льется сверху, освещает замысловатые узоры на стенах, которые я не могу разобрать. Неровный камень? Он кажется старым, очень старым. Он пахнет старостью.

Мы делаем еще пару шагов, и становится ужасно очевидно, что на самом деле освещается. Из чего сделаны эти стены. Кости.

Груды костей.

Груды больших и малых берцовых костей, они лежат таким образом, что я не могу их сосчитать. Толстые слои этих костей вперемешку со слоями черепов.

Я хватаю руку Гейбла и сжимаю ее.

— Ау, Кейра, — вскрикивает он, пытаясь ослабить мою хватку.

Я закрываю глаза не в силах больше смотреть на эти кости. Так непростительно. Мы в комнате, сделанной из останков других людей, и, кажется, что никто больше не окаменел от этого, как я.

— Что это за место? — шепотом спрашиваю я.

— Склеп, — отвечает Гейбл. — Серьезно, Кейра, перестань так сильно сжимать мою руку.

Склеп: место, где хранятся кости. Я знаю это слово, но всегда представляла его себе больше похожим на офис. Останки находятся спрятанные в сумках или ящиках. Я никогда, даже в самых ужасных кошмарах, не думала, что это может означать огромные груды черепов, которые смотрят на тебя своими пустыми глазницами. Кто сделал это с другими людьми? Мой желудок превращается в сверток органов, твердых, как камень.

— В Парижских катакомбах покоятся останки почти шести миллионов человек, — говорит проходящий рядом экскурсовод.

Она продолжает называть битвы и события, откуда поступило большинство умерших, а я просто хочу закрыть уши руками. Это так ужасно думать о том, что были люди, которые ездили по местам сражений, чтобы собрать кости умерших и уложить их здесь. Так это происходило? Или изначально люди были похоронены в одной братской могиле, перемешались все вместе, и поэтому после раскопок было невозможно различить одного от другого и поэтому этот склеп более уважительное место для их захоронения? Я не знаю, что думать, что чувствовать.

Я отпускаю руку Гейбла, когда он хочет провести меня еще в одну комнату, наполненную костями.

— Я не могу, — шепчу я. — Я просто не могу быть здесь внизу прямо сейчас.

В темноте мне плохо видно его лицо, и я не могу сказать, какой взгляд он бросил на меня.

— Почему нет?

— Я… я… — Мои ладони дико потеют. — Я просто не могу, окей?

Все во мне сжато. Желудок. Грудная клетка. Одежда будто душит меня.

— Ладно, — соглашается Гейбл, медленно отходя в сторону. — Тогда пойдем отсюда.

Мы проходим обратно по комнатам мимо кучки людей. Мы расталкиваем туристов на лестнице. Все уставились на нас.

— О, она белая, как мел, не правда ли? — говорит одна британская леди, когда я прохожу мимо нее.

— Бедняжка, — вторит ей ее спутник.

— Девочка испугалась? — хохочет какой-то мужчина. — Испугалась кучки костей?

Я ускоряю шаг и смотрю на Гейбла. Я не жду, что он заступится за меня, но хоть маленькая поддержка или защита были бы сейчас лучше, чем невозмутимость на его лице. Он был все таким же молчаливым и непроницаемым, когда мы, наконец, выбрались на свет на площади Данфер-Рошро.

Дрожь не прекращается, а сердце продолжает все так же быстро стучать. Гейбл хочет идти, но, когда я вижу скамейку около маленького сквера, я сажусь. Я пытаюсь заставить мышцы расслабиться, но напряжение не проходит.

Сначала Гейбл просто стоит рядом. Когда я наклоняюсь и обхватываю голову руками, он, наконец, садится, но все равно ничего не говорит.

Лувр, а теперь катакомбы… что творится со мной?

Наконец, сердце начинает биться медленней, и мне становится немного легче дышать.

— Прости меня, — говорю я, заставляя себя выдавить смешок. — Я… у меня с недавних пор небольшой заскок по поводу смерти. Я не могу тебе объяснить. Ну, на самом деле, могу. Просто думаю, что я не хочу себя прямо сейчас выставлять еще большей идиоткой.

— Ты не идиотка, — шепчет парень.

— Кого может напугать кучка костей? Они же не могут мне навредить.

— Кого волнует, что сказал тот парень! Извини, я не должен был тебя туда вести.

— Ты не знал. Обычно, мне бы это показалось очень захватывающим. Я уверена. Просто… у меня был трудный год.

Гейбл пинает камешек.

— Если хочешь, ты можешь мне об этом рассказать.

— Мой брат… у него проблемы. Мы недавно узнали, что он аутист, и к тому же у него могут быть и какие-то другие диагнозы. Он… недавно пытался убить себя. Так что, я думаю, что мысли о смерти не очень мне помогают прямо сейчас.

Гейбл взрагивает.

— Боже, мне так жаль, что я потащил тебя туда. Я такой дубина.

— Ты не знал.

— Я все равно ощущаю себя придурком.

Я улыбаюсь.

— Два сапога пара.

Он прищелкивает языком и оглядывается вокруг, будто в поисках чего-то. Я смотрю, как он стучит пальцем по своей идеально-приподнятой нижней губе.

— Есть еще пару мест под землей, — говорит Гейбл. — Фактически - это нелегально, и иногда люди делают странные вещи, но зато там нет частей тела.

— Нет частей тела? Это здорово. И где эти места?

— Я не знаю, — говорит парень, доставая мобильный. — Но я все выясню.

Сперва зайдя в магазин, чтобы прикупить нужные вещи, мы с Гейблом едем в метро, а затем идем по темному двору одной из множества многоэтажек Монпарнаса. Мусорные контейнеры стоят в ряд по одной стороне, а все остальное пространство выглядит так, будто им кто-то пользуется.

Гейбл указывает на очередной задний двор:

— Нам туда.

Там просто люк.

— Ты уверен?

Парень утвердительно кивает.

— На сайте написано, что нужно поднять крышку и спуститься по лестнице.

— Окей, — с опаской отвечаю я. — Давай сделаем это.

Поднять крышку люка – это легко. Что на самом деле пугает, так это спускающаяся вниз лестница. Дневной свет освещает несколько ступенек, но от этого только становится видно, что они ведут в кромешную темноту.

Гейбл достает фонарик, который мы купили, и вставляет его в кармашек рубашки.

— Здесь нет ничего страшного, — говорит парень, одновременно ставя ногу на первую ступеньку. Первые пару ступенек Гейбл выглядит ужасно неуклюжим, но, когда он становится более уверенным, парень поднимает взгляд на меня. — Давай. Это проще простого.

Он улыбается, а я дрожу, зная, что должна последовать за ним. Все мое тело начинает трястись снова, когда я проскальзываю в дыру и начинаю спускаться. Света хватает только на пару шагов, а потом нас окружает темнота.

— По крайней мере, я не могу посмотреть вниз, даже если бы и захотела, — говорю я, нервно смеясь.

— С тобой все будет хорошо, — подбадривает меня Гейбл. — С нами обоими.

Я не знаю, как долго мы спускаемся, но мне начинает казаться, что это длится уже вечность. Мышцы болят, а ноги начинают трястись от усталости, а не от страха. Это хороший знак, я надеюсь.

Наконец, Гейбл говорит:

— Ну все, я внизу.

Мгновение спустя моя нога касается твердой земли. Гейбл включает фонарик.

Место со своими квадратными стенами и огромным пространством больше похоже на комнату, чем на пещеру. Повсюду видны граффити, новые теги и старые каракули и рисунки. Они виднеются повсюду: на каждой плоской поверхности, в каждой нише.

— Может, зажжем пару свечек? — спрашивает Гейбл, вытаскивая коробок спичек, который мы купили. — Или еще немного побродить с фонариком?

Фонарик вселяет в меня чувство того, что в темноте скрываются монстры, и что в любой момент на нас может что-то выпрыгнуть. Но я вроде как хочу еще немного изучить это место.