— Пошли сюда, — говорю я, указывая на большой выбитый дверной проем.

За ним находит очередная огромная комната, в которой находится некое подобие узкой скамейки, которая тянется по всей длине помещения. В центре комнаты расположено множество самодельных каменных скамеек, словно в церкви.

— Я прочитал статью в National Geographic о том, что полиция нашла здесь нелегальный кинотеатр, — говорит парень. — Экран, проектор, кресла, колонки, все, что нужно. Даже бар.

— Это безумие, — шепотом говорю я, чтобы не спровоцировать эхо. — Как они все это сюда притащили?

— Через выходы, должно быть, — отвечает Гейбл. — Здесь их немного. Скорее всего, здесь можно бродить часами и не найти другого выхода кроме того, через который зашли.

Меня передергивает.

— Давай будем держаться поближе к нашему.

— Конечно. Те, кто хардкорно все здесь исследует, — профессионалы.

— А мы определенно любители, — подтверждаю я.

— В точку.

— Давай зажжем свечи.

Гейбл достает упаковку свечек и протягивает ее мне.

Свет от свечек, которых, кажется, сотни, освещает красоту, которую мне казалось невозможным отыскать на глубине нескольких сотен метров ниже улицы. Стены не просто разрисованы граффити: они словно покрыты фресками. Там есть неизвестные лица, нарисованные с заботой художника, рисующего на холсте. Там есть и прибрежный пейзаж, настолько подробный, что можно разглядеть крылья чаек и выражения лиц отдыхающих. Есть множество голых тел, извивающихся, танцующих и делающих то, чего не должен видеть ребенок. Я чувствую, что краснею, когда мы зажигаем свечи и видим еще больше картин, которые до этого были спрятаны в темноте.

Когда вся комната освещена мягким светом, мы присаживаемся на одну из скамеек. Самая впечатляющая, самая откровенная картина разворачивается во всю стену.

Это Собор Парижской Богоматери, нарисованный так четко, что мне кажется, что я вновь стою в сквере и смотрю на башни. Голубое небо, деревья и Сена – все так точно, даже несколько людских теней, которые заполняют дорожки перед собором. Несколько таких теней стоит на башнях и смотрят вниз.

«Откуда пришли камни», — подписал художник под своей невероятной картиной.

— Раньше эти пещеры были шахтами и карьерами, — говорит Гейбл. — Должно быть, отсюда брали камни для строительства Нотр-Дама.

— Это прекрасно, — шепчу я. — Что за человек рисует что-то настолько красивое так далеко от человеческих глаз? Почти никто не видит этого.

— Они хотели, чтобы эти картины увидели правильные люди, — шепотом отвечает мне парень.

Дыхание Гейбла щекочет мне шею, отчего по телу вновь проносятся мурашки. Я поворачиваюсь к Гейблу лицом, и в этот момент парень целует меня. Я словно деревенею. Его губы мягко нажимают, словно задают вопрос, и я медленно таю. Его руки скользят по моей талии.

Все мое тело словно говорит о, вот как оно, целоваться.

Я быстро понимаю, что хороший поцелуй меня вводят в транс. Единственная вещь, которая меня волнует, - это быть так близко, насколько это вообще возможно. Когда мои руки не могут обнимать его достаточно крепко, я карабкаюсь к нему на колени, просто чтобы быть ближе. На секунду я расстраиваюсь, когда Гейбл прерывает поцелуй, но счастье возвращается, когда я понимаю, что он сделал это, только чтобы покрыть мою шею и плечи поцелуями. Я понимаю, что я слишком спокойно себя веду, поэтому немного шумлю, чтобы дать ему понять, насколько я счастлива. Но затем эхо подхватывает мой шум, от чего я и пугаюсь.

Гейбл оставляет последний медленный поцелуй на моих губах и садится обратно. Его глаза наполовину закрыты, а потом, когда он берет мое лицо в руки, становятся мечтательными. Я должна выглядеть потрясенной и напряженной. По крайней мере, я так чувствую.

— Привет, — шепчет парень.

— Ой, привет, — шепчу я в ответ.

— Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Лучше не бывает.

Я хихикаю, и мой смешок подхватывает эхо. Гейбл смеется и снова закрывает зубы.

— Не надо, — говорю я, касаясь парня. — Просто дай себе улыбнуться.

Он не перестает кусать губы. Я пытаюсь разжать его челюсти, и от этого он начинает смеяться, выставляя напоказ свои прекрасные зубы цвета слоновой кости.

— Почему ты их прячешь? — спрашиваю я.

— Зубы? — вопросом на вопрос отвечает парень. — Потому что почти все они не мои.

— Что?

— Это имплантаты, — поясняет Гейбл. — Когда я был младше, я потерял много зубов. У меня не было денег, чтобы сходить к стоматологу, они… отказывались. Я обошел кучу врачей. Так что да. Когда почти всю твою жизнь люди постоянно смотрят тебе в рот, ты стараешься не улыбаться.

— Это ужасно. Мне так жаль, — шепчу я. — Парень только пожал плечами. — Но они красивые. Я бы никогда не подумала, что они ненастоящие. Я бы просто подумала, что у тебя невероятные навыки в чистке зубов.

Он смеется, и я оказываюсь так близко к нему, что невольно подскакиваю.

— Тогда мне стыдно за то, что они сделали меня обманщиком.

— Я не думаю, что ты обманщик. Пока ты не врешь по поводу этого, все в порядке.

— Этого?

Я жестом показываю на расстояние между нами. Я все еще сижу у него на коленях лицом к нему, а мои ноги крепко сжимают Гейбла. Его руки обнимают меня, поддерживая. Я имею в виду поцелуй и все остальное.

— Я бы никогда не подцепил тебя просто так, от нечего делать.

— Но ты можешь сделать это случайно? — издеваюсь я.

— Эм-м… Кажется, я забываю, где лестница, по которой мы спустились, — признается парень.

Мы оба смеемся, но вскоре приходим в себя.

— Я на самом деле не хотела бы потеряться здесь, — говорю я. — Что, если на нас нападут пещерные жители? Что если здесь есть монстры? Что если мы будем медленно умирать от голода?

— Успокойся, — снова смеясь, говорит парень. — Хуже всего здесь – это груды костей. — Я думаю, что Гейбл мгновенно осознает, какую ужасную вещь он только что сказал. — О, боже. Прости. Пожалуйста, не дай своим глазным яблокам выскочить.

— Я в порядке, — отвечаю я. — Пока мы будем в состоянии выбраться отсюда.

— Мы выберемся, я обещаю, — серьезным тоном произносит Гейбл. — И почему бы нам не начать с того, что ты с меня слезешь?

Я неуклюже встаю с его колен, отряхивая воображаемую пыль со своих штанов. Я должна делать вид, что в этом нет ничего особенного, я должна притворяться, что в этом нет ничего особенного…

— Может, погасим свечи? — спрашивает меня Гейбл. — Или просто оставим их горящими? Я не думаю, что здесь может вспыхнуть пожар от этого.

— Если свечки догорят до конца, то у следующих людей не будет никакого света.

— Думаю, ты права. Что ж, начинай тушить.

Парень включает фонарик, а я дую на каждую свечку, чтобы затушить. Гейбл пытается сделать это более зрелищным образом: зажимая фитиль пальцами.

— Не очень-то и больно.

— Прекрати это! — Я подавляю желание ударить его по руке, когда он снова гасит свечку по-старому. — Прекрати, ты же обожжешься.

— Не-а.

— Делай так, когда меня не будет рядом, — поддразниваю я. — Я не хочу ехать с тобой в больницу. А сейчас убирайся с дороги, я дую.

— Определенно, — отвечает парень, смеясь.

Хорошо, что мы шутим и светим немного фонариком, потому что темнота начинает душить меня. С каждой потушенной нами свечкой, мы скрываем все больше рисунков. Я оставляю Собор Парижской Богоматери напоследок, потому что он был последним, что мы открыли, и это последняя вещь, с которой я хочу расставаться. Наконец, мы остаемся в темной комнате без каких-либо признаков красоты. Только чернота.

Гейбл протягивает мне свою руку, а затем ведет к комнате с лестницей.

— Ты довольно быстро ее нашел, — замечаю я.

— Я же говорил, что не дам тебе заблудиться, — отвечает парень. — Ты поднимешься первой. А я буду сдерживать монстров.

Я закатываю глаза, прежде чем начать подниматься, но, когда Гейбл уже не мог меня видеть, я довольно улыбнулась. У меня никогда не было кого-то, кто бы дрался с монстрами позади меня. Я всегда была защитником, а защищенной – никогда.

Все идет гладко, пока мои ноги не начали превращаться в желе на середине лестницы. Боль стреляет прямо в колени. Руки так сильно хватают ступеньки, что я боюсь, что мои суставы порвутся, и я упаду, несмотря на все мои усилия цепляться за жизнь. Неизбежно. Прощай.

Леви.

— Ты сделаешь это, — подбадривает меня Гейбл полным оптимизма голосом. — Шаг за шагом, ты справишься.

Я трясу головой. Он не может видеть этого в темноте, но сейчас у меня даже голос пропал. Я сжимаю глаза, чтобы не дать политься слезам, но в принципе это не важно. Вокруг меня сплошная темнота.

— Кейра? — Гейбл легонько дотрагивается до моей ноги. — Вперед, договорились?

— Я не могу.

— Ты можешь. Ты должна это сделать.

Руки начинают дрожать. Это единственное, что удерживает меня на этой лестнице, и они собираются меня подвести. Зубы стучат. Становится холодно.

Откуда-то снизу раздается щелчок. Я смотрю вниз. Гейбл, держась за лестницу одной рукой, достал фонарик из кармана. Он освещает ржавые, грязные, мокрые стены вокруг нас. Мы находимся в крошечной трубе, чуть шире наших тел. Темнота преследует нас. Здесь слишком, слишком темно. Я обхватываю рукой лестницу, поддерживая таким образом свое тело. Мои мышцы немного расслабляются. Я же могу остаться в таком положении, правда?

Свет падает на расстояние двадцати футов надо мной. Я могу видеть небо; в кругу люка мелькает птица. Я тяжело вздыхаю. Возможно, я бы и смогла остаться здесь в темноте. Здесь удобно и безопасно. И я вижу небо.

Я снова хватаюсь за ступеньку и делаю шаг к выходу.

— Вот так, Кейра, ты справишься. Один… два… три...

Он продолжает считать. Мое тело работает, находя решимость в каких-то резервах. Я все еще дрожу, а в моем сознании этот туннель рисуется еще уже, чем в реальности, но теперь я уверенно продвигаюсь наверх. Яркий круг все расширяется.

— Мы сделаем это, — успокаивает Гейбл, пока мы карабкаемся наверх. — Не волнуйся, мы это сделаем.