Жизнь — это отсутствие покоя.

Анне Филатьевне не хотелось жить — ей хотелось покоя.

Она и прибегла к маленькой хитрости.

Пусть думают, что она еще не проснулась.

Конечно, это не может продолжаться долго, но час–другой она может урвать у жизни, которая ее ожидает, как только она спустит ноги с мягкой пуховой перины, лежащей на широкой кровати.

А так сейчас ее не побеспокоят!

Как бы в подтверждение этой мысли, раздался легкий скрип двери, она приотворилась, и в нее просунулась голова Анфисы с озабоченно–беспокойным лицом.

Анна Филатьевна вся притихла и даже крепче, чем следует спящей, зажмурила глаза.

Этого, конечно, не могла заметить Анфиса; она поглядела на лежавшую, прислушиваясь к ее легкому дыханию, покачала головой и притворила дверь со словами, видимо обращенными к самой себе и выражавшими мысль старушки:

— Пусть спит, болезная, что тревожить, и без нее управлюсь, панихидку‑то отслужим уж к вечеру…

Она удалилась от двери.

Анна Филатьевна слышала, как затихла скользящая походка ее суконных башмаков, но не открыла глаз.

С закрытыми глазами думать легче.

Человек невольно сосредоточивается.

Анна Филатьевна думала.

Перед ней проносилась вся ее жизнь со дня ее свадьбы с Виктором Сергеевичем, с тем самым Виктором Сергеевичем, который теперь лежит там, под образами, недвижимый, бездыханный…

Она сделалась чиновницей–барыней.

Она купила это положение на деньги, добытые преступлением, преступлением подмены ребенка, обидой сироты…

Анна Филатьевна вспомнила вчерашний рассказ Анфисы.

Она невольно вздрогнула под теплым, ваточным одеялом, покрытым сшитыми уголками из разных шелковых материй.

Одеяло было пестрое, красивое.

«Когда и как, а все скажется… Грех это…» — силилась она припомнить слова старухи.

«Скажется? А может быть, уже и сказалось?» — задала она себе вопрос.

В самом деле, была ли она счастлива?

Анне Филатьевне в первый раз в жизни пришлось поставить себе ребром этот вопрос.

Она затруднялась ответом даже самой себе.

Со многими людьми может произойти то же самое, если не с большинством.

Как много людей живут без всяких целей, интересов, чисто растительной жизнью, для которых понятия о счастье узки и между тем так разнообразны, что вопрос, поставленный категорически: счастливы ли они? — поставил их невольно в тупик.

— С одной стороны, пожалуй, и да, а с другой, оно, конечно… Живем ничего, ожидаем лучше…

Вот ответ, который вы получите от них после некоторого раздумья.

Да и что такое счастье?

Понятие относительное, но все же… человек может быть и даже должен быть счастлив, хотя мгновеньями.

Если человеку вообще не суждено сказать на земле: я счастлив, то ему, по крайней мере, дается возможность сказать: я был счастлив.

И это уже большое утешение.

Была ли хоть так счастлива Анна Филатьевна?

С одной стороны, пожалуй, и да… а с другой, оно, конечно…

Эта именно или вроде этой фраза сложилась в уме лежавшей с закрытыми глазами Галочкиной после долгого раздумья над вопросом: была ли она счастлива?

И действительно, с одной стороны, ее жизнь катилась довольно ровно.

Первые годы муж служил. На часть ее денег они купили себе тогда домик. Виктор Сергеевич, впрочем, запивал и во хмелю был крут; Анне Филатьевне приходилось выносить довольно значительные потасовки… Анна Филатьевна терпела, потому трезвый он был хороший человек… Первого ребенка она выкинула, свалилась с лестницы в погреб и выкинула. После того было еще четверо детей — три мальчика и одна девочка, и все они умирали, не дожив до году, только последняя девочка жила до семи лет… жила бы и до сих пор, здоровая была такая, да ее забодала корова, насмерть забодала… Анна Филатьевна с год ходила как сумасшедшая после смерти Оли — так звали девочку. Больше детей у нее не было.

«Дети — Божье благословенье!.. — вспоминалось Галочкиной. — Значит, на их доме благословения нет…»

«Скажется, как и когда, а скажется…» — снова лезли ей в голову слова Анфисы.

Она вернулась к своим воспоминаниям.

Вскоре после смерти девочки муж стал прихварывать и вышел в отставку… На службе он скопил деньжонок, так что вместе с оставшейся частью капитала образовалась довольно солидная сумма.

Виктор Сергеевич стал отдавать деньги в рост.

Дела пошли ходко.

Все окрестное неимущее население Васильевского острова полезло за деньгами к Галке, как попросту называли Галочкина.

Вслед за мужем и у Анны Филатьевны развилась страсть к стяжанию, к скопидомству, к накоплению богатств.

В этом смысле они были удовлетворены.

Доходы с каждым годом росли.

Две комнаты дома, отведенные под кладовые, были полны всякого рода скарбом, принесенным в качестве заклада; тут были и меховые шубы, и высокие смазные сапоги, каждая вещь была под номером.

Книги вел сам Виктор Сергеевич.

В комоде, стоявшем в той же кладовой, пять ящиков были наполнены золотыми и серебряными вещами, тоже занумерованными.

Проценты брались большие.

Бедность ведь и терпелива, и податлива.

Дом Галочкиных был полная чаша.

Они сладко ели и мягко спали.

«Но в этом ли счастье? — задумалась Анна Филатьевна. — Нет, не в этом!» — решила она мысленно.

Виктор Сергеевич изредка продолжал запивать и расхварывался все сильнее. Наконец слег.

«Теперь он умер…» — вспомнилось ей вчерашнее.

Монотонное чтение Псалтыря снова явственно доносилось до ее ушей из соседних комнат.

Она теперь одна со всеми накопленными богатствами…

К чему они ей?

Ведь и у солдатика, о котором рассказывала Анфиса, было богатство — пятьсот рублей.

Его деньги, как и ее, были нажиты не трудами праведными, а это ведь…

«Скажется, как и когда, а скажется», — снова прозвучала в ее ушах фраза Анфисы.

Он обидел младенца–сироту, а она…

Анна Филатьевна вспомнила со всеми ужасающими душу подробностями появление в Несвицком Степана Сидорова, искушение, которому он подверг ее… Страшную ночь родов княгини Зинаиды Сергеевны… Подмен ребенка.

Руки ее похолодели.

Ей показалось, что она и теперь держит в руках переданный ей трупик девочки.

Это ощущение холода мертвого тела как‑то страшно соединились с ощущением, испытанным ею вчера, при прикосновении рукой ко лбу мертвого мужа.

Она вся задрожала и как‑то съежилась под пестрым одеялом.

«Легче будет ему, да обесится жернов осельный на вые его и потонет в пучине морстей, — припомнились ей вдруг слова Анфисы. — Вот что ожидает того, кто обидит единого из малых сих».

А она обидела.

«Накинет бес петлю… Тянет, тянет да и дотянет до геенны… А у нее разве на шее не такая же петля?..»

Вчера умер муж, завтра может умереть и она.

Все под Богом ходим!

А каково предстать на суд Всевышнего так, без покаяния… Не даст Господь покаяться, как вдруг призовет.

Анна Филатьевна вспомнила, что Виктор Сергеевич умер без покаяния.

Она не раз говорила ему намеками, стороной, чтобы он исповедался да приобщился… Куда тебе… сердился… Ты что меня раньше времени хоронишь… Она, бывало, и замолчит… А вот теперь вдруг и нет его…

Не допустил Господь до покаяния.

Тоже ведь бедняков да сирот обижал, «малых сих».

Там, в кладовой, на стенах, в узлах и в комоде все слезы бедняков да сирот хранятся… Каждая вещь, может, кровавым потом нажита да горючими слезами облита, прежде чем сюда принесена! Так‑то! Все за это самое…

Такие отрывочные мысли бродили в голове Анны Филатьевны.

Мерное чтение Псалтыря при каждом возвышении голоса читальщика доносилось между тем явственно до ее ушей.

«Что же делать? Что же делать?» — мысленно, со страхом задавала она себе вопросы.

Она открыла глаза и обвела вокруг себя беспомощным взглядом.

Этот взгляд остановился на киоте с образами.

Кроткие лики Спасителя, Божьей Матери и святых угодников глядели на нее, освещенные красноватым отблеском чуть теплившейся лампады.