После вечерней мессы Симону Ловренцу принесли еду – естественно, котелок с подогретой обеденной фасолью. Но и стражнику у дверей не дали ничего лучшего, хотя, в отличие от Симона, получившего кувшин с водой, стражнику поднесли большой кувшин с вином. Симон слышал, как он глотает – бульк, бульк, бульк – и посудина опустела. Он потребовал еще, кричал через двор своему товарищу-стражнику: дайте еще вина, еще вина, но так и не получив ничего, с ругательствами сам отправился за вином. Симон смотрел, как он, спотыкаясь, шел через двор по направлению к широко распахнутым воротам замка и оттуда – в сторону освещенных окон в селе, он видел, как, шатаясь, стражник погнался за их бродячим псом, хотел его пнуть, ударить ногой по голове, но промахнулся и чуть не упал. Теперь его долго не будет, настолько долго, что Симон этого солдата в шрамах больше никогда не увидит, так же, как и солдат – Симона. Он вернется только утром, с разболевшейся головой, и даже не заглянет в погреб, сядет у дверей и уснет. В погреб он зайдет лишь около полудня, когда славные юристы города Ленделя пожелают продолжить допрос, но тогда, как нам известно, в подвале окажутся только растоптанные яблоки, заплесневевшая репа и капуста, обо всем остальном около четырех часов утра позаботится Амалия. Да, кто бы подумал, Амалия стала добрым ангелом, эта маленькая женщина с пшеничными волосами, с глазами неопределенного цвета, с невыразительными чертами лица; ее предназначение было помогать людям, и было желание это делать. Она внимательно следила за тем, что происходит у подвала, но прежде всего за тем, что творится с Катариной, на которую градом посыпались насмешки, она видела, что Катарина стояла у окна, а внизу народ весело потешался над ней. Катарину она любила – неизвестно, почему и с каких пор, скорее всего, с того времени, когда они вместе бродили по лесу. С первой же минуты Катарина прикипела Амалии к сердцу, а сейчас она была в затруднительном положении, из которого не могла найти выхода, была беззащитна, нуждалась в помощи, ведь обычно человек любит того, кому может помочь. Сейчас Амалия могла помочь Катарине, спасая Симона, она знала, что Катарина будет ей благодарна. Итак, часа в четыре утра она, как тень, проскользнула через двор и далее, прокралась вдоль стены здания до двери, ведущей в подвал. У двери она немного постояла, всюду было тихо, только время от времени слышался смех или стон Магдаленки, и Амалия отодвинула засов. Она не толкнула Симона в бок, темницу не осиял свет[78] – просто потянула его за руку, и они вдоль стены направились к воротам; сумка, – шепнул Симон, Амалия возвела глаза к небу – что он еще затевает? Но все же прошмыгнула в сени, дверь в судебное помещение была не заперта, на скамье преспокойно лежала кожаная сумка Симона, все шло так гладко, что она едва могла этому поверить. – Воздай тебе Бог! – шепнул Симон. – А сейчас беги, – пролепетала Амалия. – Скажи Катарине, – попросил Симон. – Беги, – задыхаясь, проговорила Амалия.

Он бежал за домами вдоль села, вызвав истошный собачий лай, за окном какого-то дома он увидел пьяных крестьян и среди них обоих стражников, они резались в кости, лампа освещала снизу их побагровевшие лица; он помчался через поле, и темная громада замка, где властвовали Штольцль и Штельцль, осуждавшие кого-то за crimen bestiale, оставалась все дальше и дальше у него за спиной; в конце пространного поля он, запыхавшись, остановился, – Катарина, – сказал он, – храни тебя Бог, мы скоро увидимся.

К утру он был уже далеко от Ленделя; он шел по лесной опушке, может быть, как раз по той самой, по которой во сне бродила растревоженная душа Катарины. Он на свободе, а Катарина сидит па воде и хлебе, жаль ее очень, но как он мог остаться, чтоб с этими людьми рассуждать о грехах и добродетелях, о распутстве и свободном браке, как смог бы он этим людям, этому смешному и в то же время опасному трибуналу объяснить, что случилось у них с Катариной, если он не может это как следует объяснить себе самому: он оказался словно в ловушке, о какой раньше ему ничего не было известно, и ни в одной книге, ни в одной проповеди, говоривших о любви, и только о любви, не было ничего о том, что сейчас сдавливало ему грудь, когда он думал о Катарине, сдавливало так сильно, что он несколько раз останавливался и подумывал, не вернуться ли назад, пусть даже в это странное судилище. Он преодолел на земле огромные расстояния, чтобы наконец найти такую естественную простоту, простоту отношений двоих, которые посредством обычных слов и движений делали возможным полное единение. От того костра паломников до ложа поправившейся от болезни Катарины, в пробуждениях по утрам, в гладкости ее кожи и выпуклостях тела, в распущенных волосах, в утренней улыбке, в утреннем умывании, когда она опустила до самых лодыжек рубашку, прикрывая свою наготу, в ее взгляде, устремленном куда-то вдаль, за горы, назад, к своему дому, – во всем этом была близость, самое естественное положение всех вещей, которое могут определить и наполнить смыслом только двое, только двое в своей неожиданной, дополняющей друг друга взаимности… Ну зачем же так заумно, бакалавр Ловренц? – в любви, просто в любви, не той, что в книгах, а в той, у которой есть запах и вкус, плоть и кровь, от которой человека захлестывает счастье, радость, вся красота природы. И как обычно бывает в таких состояниях, мгновение спустя он уже терзался, представляя себе Катарину, стоящую там, где вчера стоял сам, перед этими трясущимися подбородками, багровыми лицами, между перекрещивающимися взглядами – выразительными, двусмысленными, на что-то намекающими, и при этой мысли его облил холодный пот. Он снова остановился: я должен вернуться, должен вернуться. Он вернется и еще раз скажет: у него была ужасная бессонница, и эта женщина его вылечила, теперь он может спать, и теперь он решил изменить свою жизнь. Паломничество его уже достигло цели. Не существует причин, которые могли бы воспрепятствовать их соединению, никаких решений принимать не нужно, Симон Ловренц в здравом уме со всей ответственностью заявляет, что причиной их отношений был он, это он ее уговорил, и он будет за все отвечать. И сейчас он торжественно объявляет, что у него по отношению к Катарине, дочери управляющего имением, вдовца из долины близ церкви святого Роха, серьезные и честные намерения: как только он освободится от своих обязательств и получит соответствующее разрешение от своих прежних предстоятелей, он соединится с ней перед Богом и людьми на всю жизнь, ибо и она решила связать с ним жизнь до конца своих дней. Все это было бы прекрасно, но невозможно – ничего подобного нельзя было заявить этим судьям, Михаэлу и Дольничару. Он сжал зубы и продолжил путь.

Около полудня он подсел на подводу; его спросили, куда он направляется. – В Кельн. – Ох, это далеко, и в Вестфалии повсюду войска, проходят они и здесь, тащат с собой свои пушки, свое интендантство и своих проституток, а сами они, возчики, едут в Ландсхут, до этого города могут его подвезти, жаль подметок, хорошие у него сапоги, в Ландсхуте у них жены, торговки овощами, один из них завтра поедет туда, второй повернет обратно, а на подводе их сейчас уже несколько человек, целое общество, и они выпьют пива у Витмана. Потом они рассуждали о ценах на кислую капусту и сало, вдали показались крыши большого города. Катарина была все дальше, она все еще в Ленделе? Или, может, странники уже отправились в путь? Покачивающаяся телега, равномерный шаг лошадей, их широкие крупы, спокойный размеренный разговор крестьян – все это убаюкивало, навевало сон, но мысли Симона сразу же возвращались к прошедшей ночи и к предстоящему дню, который должен принести спасение, и если не этот день, то один из следующих. Он не знал, в чем будет это спасение, во всяком случае, оно не вырвет с корнем нечто такое, что не является злом – ах, вы, мысли ученого схоласта, когда же вы угомонитесь! – что не является злом и что было между ними – нет, это противоположность злу, и должно же прийти спасение – их встреча, а не разлука. Ведь подобно тому, как эта ночь перетекла в утро, а утро – в день, так и они – он и Катарина, Катарина и он – естественно соединились, перетекая друг в друга, душа в душу, тело в тело. Женщина, которую он две недели тому назад еще и не знал, как не знает этого города, в который входит, женщина, проснувшаяся этим утром в замке далеко отсюда и подошедшая, вероятно, к окну, и он, ее мужчина, оба они и то, что существует между ними, независимо от того, где они, как далеко друг от друга, все это свидетельствует о том, что ничего не надо вырывать с корнем, что здесь соединяется нечто естественное с естественным, нечто уже предопределенное, и что злом явится разрыв, а не их соединение, ибо единение – это любовь и ничто иное, это только разновидность той любви, ради которой они идут к золотой кельморайнской раке.