Супериор Иносенс Хервер поднял глаза на бутылочку, слегка встряхнул ее и посмотрел сквозь нее на свет.

– Вы что-то хотели сказать?

– Нет.

– Пройдите по усадьбам, – сказал он устало, – сделайте, что удастся сделать. И возвращайтесь другим, вы это сделаете?

– Сделаю, отче.

– Если когда-нибудь вернусь, – подумал Симон, – если вернусь живым. А если этого не случится, перед смертью он будет думать об Иносенсе Хервере, вспоминать его таким, каким видит сейчас, с бутылочкой настойки из растений, с чаем херба матэ в руках, сквозь который он смотрит на свет, на сад, где постукивает мотыга Пабло, он будет вспоминать его – с любовью.

Катарина чувствует, как подстерегающий ее зверь приближается, ходит кругами все ближе и ближе. Михаэл навещает ее в этой комнате, приносит еду, старается завоевать ее благосклонность, но несчастная женщина безошибочно чувствует в нем затаившегося зверя. Он считает ее, как он уже сказал, шлюхой: если легла с монахом, ляжет и с ним, как уже поступила жена медника Леонида, как это сделали многие женщины, прикидывающиеся святыми, но он-то их знает, знает эти женские отродья – они падут, если уже однажды пали, если в горькой безысходности потеряют разум и останутся без защиты, так сказать, созреют для нового падения, это правило, тут нет исключений. Катарина сказала ему, чтобы он не заходил к ней в комнату и не носил еды, она будет жить на хлебе и воде, как ей было велено, и она это приняла; он кивнул настороженно, с видом сочувствия: ему понятны ее горе и несчастье, больше он не придет, если она этого не хочет, он только желает облегчить ей тяжелые минуты, сделать менее тягостными часы ее одиночества. И вправду, тяжелыми были не только минуты, долго тянулись не только часы с мыслями о предательстве любимого человека, с мечтами и с видениями Luxuria на церковной стене в Высоком – такими были и дни, и долгие ночи. Странники задержались в Ленделе, до них дошли вести, что в Баварском лесу где-то у Регенсбурга возникли столкновения с прусскими войсками, проникавшими из Чехии, продолжать путь было небезопасно, кто стал бы защищать убогих странников, среди которых много женщин, если бы они оказались между двумя армиями, среди грома пушек, а может, что еще хуже, среди отдыхающих солдат, которые захотели бы разрядить напряжение перед боем каким-нибудь грабежом или насилием.

Катарина не хочет думать о том, что больше никогда не увидит Симона. Об этом каждый день твердит ей Михаэл, говорит, что тот убежал и ее бросил, что он не решился предстать перед судом. Там он, по крайней мере, смог бы подтвердить свои добрые намерения, и она не была бы тем, кем ее считает этот подстерегающий ее зверь и подтверждают насмешливые взгляды сообщества паломников; она больше не в состоянии думать о том, что, возможно, и вправду никогда его не увидит, эта мысль слишком ужасна, чтобы она непрестанно сосредоточивалась на ней. Но в утреннем полусне она опять возникает у нее, у неподготовленной, является в мгновение, когда Катарина не чувствует ни злости, ни усталости. Когда она в утреннем полусне слышит колокольный звон и долетающее из церкви пение, она сознает, что хорошо уж, по крайней мере, то, что ей не нужно идти к утренней мессе, встречая со всех сторон насмешливые взгляды и перешептывания земляков. Она лишь на миг открывает глаза, видит, что за окном светает, и сразу же опять опускает завесу век, чтобы тут же снова погрузиться в сон сладкого забвения, утонуть в нем, но вместо забытья в этот час ее внутренней неподготовленности возникают сладкие слова воспоминаний и томления, высокая песнь, которую невозможно заглушить в сердце: вернись, мой любимый, пойдем с тобой по стране, будем ночевать в деревнях… Я сплю, а сердце мое бодрствует, вот голос моего возлюбленного, который стучится![98] Я скинула одежду мою, как мне опять надевать ее?

Она сонно оглянулась на свою одежду, и взгляд ее перешел на стол, где не было ни воды, ни хлеба, а только объедки мяса, остатки гороха и наполовину пустой кувшин с вином. Все это приносит ей Михаэл, чтобы утешить ее, отогнать мысли обо всем тяжелом, что случилось с ней в последние дни и ночи. Это долг перед ее отцом, ведь Михаэл обещал ему заботиться о Катарине. Хотя она глубоко его разочаровала, это он может прямо сказать, ничего подобного он от нее не ожидал. Он сидит там, в темноте, ест и пьет то, что принес, а потом уходит. Как плохо он ее знает, этот подкарауливающий ее зверюга, ее душа действительно хочет голодать и молиться в одиночестве на коленях перед распятием, чтобы услышать ответ, где сейчас ходит ее любимый, что означает все то, что случилось с ним и с ней: «Я искала его и не находила его, звала его, и не отозвался мне».[99] А вместо Симона сидит здесь огромный человек – хищник, в темноте ощущается его тяжелое тело, он разрывает зубами мясо, подливает себе вина и рассказывает о городах, через которые они поплывут в Кельморайн, о большой реке Рейн, по обе стороны которой расположены виноградники, а за ними, на вершинах гор, светятся белые замки. Все это слушать приятно, но ведь она могла бы идти туда с Симоном, который сбежал, и от мысли, что здесь сейчас сидит кто-то другой, а не он, в сердце ее снова вползает злость и враждебное чувство. Когда мужчина в темноте выпивает полкувшина вина, он спрашивает, что же она делала с Симоном, пусть расскажет. Подстерегающий зверь, который будто бы ей помогает, оказывается все ближе.

Душа больна, status animae в критическом состоянии, никто не сделает ей ничего плохого, сказано: всякое утро, сразу, как встанешь, ты должна обратить свое сердце к Богу, сотворить крестное знамение, быстро и со всем смирением, не глядя на свое тело, одеться, затем перекреститься, смочив пальцы святой водой, встать на колени перед распятием или образами святых и молиться. Собственно говоря, она и сама это хорошо знала, ей следовало бы возненавидеть свое тело, тогда она больше не думала бы о Симоне или о чьих-то иных руках. А вечером она не может помолиться и кротко в тишине раздеться, потому что тут снова сидит Михаэл, вот его темная огромная фигура, и он говорит ей о прекрасных, волнующих вещах, которые ждут ее на паломническом пути. И когда он уйдет, когда он, наконец, уйдет, Катарина совершит крестное знамение, смочив персты в святой воде, но уснуть с мыслью о смерти или каких-то иных святых вещах она уже не сможет. Она засыпает, думая о замках у Рейна, позже во сне возникает мысль о Симоне, о его руках, гладивших ее волосы, лицо и все остальное, но не так, как те ночные руки до ее ухода из дома. Прошлой ночью она содрогнулась от мысли, что те руки могли быть подобны рукам Михаэла, она смотрела на них при свете луны, видела, как они ловкими движениями крепко брались за кувшин и наливали вино в стакан, держали кусок хлеба, вонзая в него и в мясо блестящее лезвие ножа.

Катарина хочет быть достойной, добродетельной и отважной, хочет быть чистой, соответствующей своему имени, но как она может стать такой со смятением в душе, причиной которого – Симон Ловренц, она его то любит, то ненавидит, в ее сон приходят руки – то его, то какие-то другие, видится прекрасная Luxuria, по ней ползет змея, это змей-искуситель, он что-то шепчет ей на ухо; как может Катарина Полянец все это преодолеть, она не святая, и в путь она отправилась не для того, чтобы стать святой. У нее нет того мужества, каким обладала святая Иоанна, у которой было столько отваги и внутреннего благородства, что она схватилась рукой за раскаленное железо и написала им на груди святое имя Иисуса. Не было у нее даже той степени решимости, какой обладала некая дама, которая вовсе не была святой, обыкновенная дама из Бона. Маргерита из Бона в Бургундии имела нежную и прихотливую душу, она любила чистоту, но ради покаяния за грехи притрагивалась к вещам, которые были ей отвратительны. И не только притрагивалась, но и брала их в рот. Она так выражала свое смирение, что начала совать себе в рот всякую пакость, плевки, гной, текущий из ран у больных, и все это она держала во рту до тех пор, пока испытывала отвращение. Она искренне верила, что каждое существо имеет право быть презираемо. Поэтому она чувствовала особое удовлетворение, когда страдало ее нежное тело, когда она терзала себя до крови, когда носила металлические пояса с острыми шипами, снова и снова требуя, чтобы и другие наказывали ее и унижали. Она пожелала подвергнуться бичеванию, но даже этих страданий ей было недостаточно. Наконец, она жгла свои ладони на пламени свечи, заставляла, чтобы ее истязали крапивой и вырывали здоровые зубы, она слизала языком плевок какой-то больной, выливала себе на тело растопленный воск и ходила на прогулку с камешками в туфлях.