Симон спросил, где бы он мог купить лошадь – здоровую и подкованную, ему сказали, где: у коновала на краю города, там всегда после прохождения через город войск или странников останется какая-нибудь лошадка – потерявшаяся или больная; они ее вылечат и продадут или же обдерут и продадут в другом виде. С головой, кружащейся от пива, он шел этим светлым, погожим днем по улицам и маленьким площадям, где продавцы в обеденный час закрывали свои лавки, а торговки овощами приводили в порядок свои повозки, собираясь отправиться домой, в ближние деревни. Внизу у реки работники сгружали с подвод вонючие, недавно содранные кожи; Симон подумал, что среди них могут быть и лошадиные, вчера еще они были на крепких телах тяжеловозов, тащивших большие пушки, или на белых красавцах, носивших па себе лейтенантов, генералов, а то и какого-нибудь фельдмаршала, а может, на каурых, возивших карету епископа; теперь это только кожи, обмякшие, лежащие на берегу перед кожевней, зловонные под теплым полуденным солнцем. Выйдя из города, он нашел ту лошадиную лечебницу, за оградой стояли большие животные и смотрели на него: какая-то кобыла, вся в ранах, на которые садились рои мух, подошла к нему, он сорвал пучок травы, и бедняга благодарно взяла ее у него из рук. В дверях дома показалась пожилая женщина с ведром в руках, – никого нет, – сказала она, – приходите попозже.

Он решил подождать у Витмана, выпил еще кружку пива и узнал, что в войну вступили также Англия и Франция, и это – из-за северных американских штатов, из-за тех пустынных земель, где бесконечные леса и огромные озера, Симон знал, что там многие отцы-иезуиты из ордена погибли от рук дикого народа, отец Джои де Бребеф сгорел в огне, дай Бог ему вечный покой. День был хорош, Симон вернулся к реке и смотрел на спокойно струящуюся воду, день стоял словно умытый, солнечный, будто исполненный благословения Божьего – так подумалось Симону, сейчас он купит лошадь, и они с Катариной отправятся в путь. Все казалось таким чистым и спокойным, но, конечно, весь этот день был сплошным обманом.

Кот, игравший с окровавленной птицей, особенно радовался прекрасному дню. Долго в ходе очень занимавшей его игры он пытался прикончить большую птицу, раненую или больную ворону, которая со сломанными ногами и крыльями порывисто трепетала и, хромая, пробегала несколько шагов. Но кот-игрун снова валил ее лапой на землю, и тогда она вновь взмахивала крыльями, пока после нескольких таких взмахов не угодила в когтистые острозубые объятия благодушного полуденного котишки с окровавленной мордочкой. Затем кот исчез за кучей кож; Симон глядел на реку, слушал крики кожевенников и удары бросаемых тюков, его мятущаяся душа успокаивалась; усталое от бессонной ночи тело, хмельная от полуденного пива голова, река, спокойно текущая через все это летнее марево, теплое солнце на небе… Симон Ловренц задремал, а потом крепко уснул.

Его разбудил топот лошадиных копыт по мостовой, подводы кожевенников увозили дубленые кожи, готовые для дальнейшего использования, ему показалось, что он слышит гром от множества лошадиных копыт, какую-то грохочущую верховую езду – где он это уже слышал? Грохочущие всадники переходили через мост, словно черти били копытами по мосту, и гремели колеса пушек по бревнам, офицеры хохотали, в глазах у него будто вспыхнуло красивое, немного одутловатое лицо капитана Виндиша. Он вскочил на ноги, если бы у него были часы и он взглянул на них, то схватился бы за голову: он проспал целых три часа. Но он видел и без часов, что должен был находиться где-то в другом месте, не здесь, у реки Изар, от которой уже веяло вечерней прохладой, а на поверхности играли отблески последних лучей солнечного диска, заходящего за холмы вдали; деревья и городские дома отбрасывали длинные тени на реку и берег. Подводы кожевенников уехали, он остался один, только тот добродушный кот-охотник терся о его ноги; грудь Симона сдавила вечерняя тоска, всегда проявляющаяся в это время, когда день умирает, а ночь еще не родилась, тоска Симона была еще болезненней, так как он подумал о Катарине, лошади у него не было, в монастыре солдаты, какой черт в этот тихий благодатный день убаюкал его на берегу, так что он обо всем забыл и уснул? И это он, вечно страдавший бессонницей! – Она беспокоится обо мне, – подумал он.

– Катарина, – сказал он, – Катарина.

Марии Терезии – виват! – гремело под окнами монастырской трапезной, пьяные солдаты вокруг вертела на монастырском дворе пели до хрипоты и громкими выкриками подбадривали себя перед будущими сражениями, разгоняли тоску по оставленному дому, по женам, покинутым в их краинских селах и городах. Какой-нибудь час назад закончилась месса, где возглашались многие лета Австрийской империи и все молились о победе оружия императрицы, незримо из Вены сопровождавшей их поход, так что глаза ее были с ними повсюду, особенно в торжественные минуты, что относилось и к этой вечерне. Настоятель монастыря кое-как смирился с присутствием здесь воинской части, особенно после того как ему вперед заплатили за возможный ущерб и капитан Виндиш в присутствии Святейшего поклялся, что через два дня они продолжат свой путь. Он согласился даже на служение мессы с епископальным викарием, молясь о сохранении жизней воинов и их пушек, об императрице и всем прочем. In nomine Patris et Filii et Spiritus sancli [108], лишь бы как можно скорее ушли отсюда. Потом, согласно особому желанию Виндиша, он благословил перед монастырем еще лошадей и пушки, а сам в это время потихоньку молился, чтобы все они, вместе с лошадьми и пушками, побыстрее покинули монастырские стены. Затем солдаты предались веселью у костров на дворе – жрали, пили, пели и валялись под навесом, где земля была густо устлана соломой. Было хорошо, лучше, чем в сырых палатках близ города или на лугу.

Офицеры ужинали в трапезной вместе с настоятелем, несколько удрученными братьями и епископским викарием из Пассау. На почетном месте, между викарием и Виндишем, сидела Катарина. Все так красиво, все, несомненно, лучше, чем в каком-нибудь приюте для странников, – это было первое, что она подумала, войдя в помещение, озаряемое пламенем свечей и блеском золотой посуды, которую в скромную трапезную принесли офицеры; было светло, офицеры выбриты и в парадных мундирах, у большинства из них текла в жилах голубая кровь; через некоторое время ландсхутский виртуоз заиграл на чембало, нежные звуки этого прекрасного инструмента заполнили комнату и измученную неопределенностью душу Катарины, все сказали, что играет музыкант превосходно, брависсимо. Она не была единственной женщиной, с другими офицерами тоже сидели дамы, находящиеся в прекрасном настроении, – скорее всего, офицерские жены, ехавшие вслед за войсками в особых повозках. Некоторые вели себя достаточно шумно, даже слишком, некоторые были вскоре уже немного под хмельком, точно так же, как были пьяны и офицеры, в прекрасном настроении был и епископский викарий, да и сама Катарина уже после первой закуски, гусиного паштета, почувствовала в голове приятную муть. В какой-то миг она подумала, что происходит нечто неподобающее, подумала и о Симоне, который весь день так и не появился, в глубине души она часто вспоминала о нем и поглядывала на дверь в надежде, что он, наконец, покажется.

Весь день в ней все громче и громче звучала знакомая еще по Ленделю песня: я знала, что он уйдет, я знала, что он не вернется. Когда зашел Виндиш и пригласил ее на ужин, она сначала отказалась, тогда он напомнил ей, что они давно – очень давно – знакомы, и она подумала, что, действительно, знакомы они намного дольше, чем она с Симоном, которого она, возможно, вообще не очень хорошо знает; Виндиш сказал, что порукой – его офицерская честь, все пройдет пристойно, и другие офицеры будут вести себя с ней с должным почтением, как им велит их офицерское достоинство на службе у великой императрицы, а сам он будет оказывать ей уважение, какое заслуживает барышня из такой досточтимой семьи, и она подумала, что находится в безопасности. Франца Генриха, то есть племянника барона Виндиша, она знает уже очень давно, он – друг ее отца, и, в конце концов, она знакома с ним намного дольше, чем с Симоном Ловренцем, которого она сильно полюбила, но он опять исчез, уже вторично исчез и бросил ее одну, как может женщина терпеть такое? Она сказала, что ждет одного господина, с которым они вместе совершают паломничество. Виндиш сказал: оооо, как это возможно? И что это за господин, который оставляет такую уважаемую барышню одну? И она подумала, что он прав, хотя с какой целью он это говорит, было совершенно ясно: он хочет уговорить ее пойти на этот ужин, но, в конце концов, она действительно его давно знает. И не просто знает, когда-то она подолгу с восхищением смотрела на него там, в Добраве, которая сейчас была далеко. Она любовалась, глядя на него, но это шло не от сердца, а ведь полное доверие может быть только тогда, когда в восхищении участвует сердце. И сейчас она даже не задумывалась о том, стоит ли целиком довериться этому человеку, он ей нравился, был внимателен, и она согласилась пойти на ужин.