Николас Неенгуиро, индейский командующий, который был городским головой в Консепсьоне, в тот год, когда Симон Ловренц вопреки своей воле покинул миссионы, написал: «Господи, услышь слова этих твоих детей. Страну эту дал нам Бог, и в этой стране наш супериор отец Роке Гонсалес, как и многие другие отцы, умер среди нас. Они нас учили и посвящали нам все свое внимание. Ни один португалец и ни один испанец не дал нам ничего из того, что мы имеем: величественную церковь, красивое село, хлева, полные скота, амбары, ткацкую фабрику, крестьянские хозяйства, усадьбы – все это дело наших рук. Почему же это хотят у нас отнять? Хотят поиздеваться над нами, по это им никогда не удастся. Наш Господь Бог не хочет, чтобы это случилось. Если патер комиссар, приехавший с целью нас переселить и отослать отцов-иезуитов, хочет, чтобы эти отцы наши стали другими, а не такими, какими были на самом деле, тогда они и вправду не были такими, какие они сегодня. И теперь он хочет, чтобы мы покинули эти поселки и отправились в лес, как зайцы, или, как улитки, в пустыню. У меня не хватает слов, чтобы успокоить свой народ или сдерживать, когда его охватит сильная злость». Поселки Сан-Мигель и Сан-Николас после этого письма оказали открытое сопротивление, там решили одержать еще одну победу, бандейру еще раз погнали обратно по лесам до Сан-Паулу, как это делали уже не однажды, они не забыли еще воинских премудростей – ни гуарани, ни иезуиты.

В Санта-Ане не было никакого сопротивления, патер Симон Ловренц отправился с какими-то тридцатью гуарани, взявшими с собой семьи, о которых они очень заботились, и им казалось, будто только сами они смогут их надежно защитить, – вот, с тридцатью гуарани и двумя бельгийскими отцами-иезуитами он и поехал в отдаленное хозяйство, и там его миссионерская деятельность закончилась молниеносно – его ударили по темени, он оказался со связанными ногами и с мыслью о супериоре Хервере, оставшемся в Санта-Ане со склянкой напитка херба-матэ в руках. Хозяйство, в котором они после двух дней езды заночевали, на заре окружили бандейранты из Сан-Паулу. Они подошли так близко, что слышно было ржание лошадей, громкие разговоры, видно было оружие, блестевшее под утренними лучами солнца. Бандейранты прислали переговорщика с предложением сдаться, они пощадят всех, у кого не будет в руках оружия, а отцов-иезуитов отправят в Сан-Паулу и оттуда с первым же кораблем – в Европу. Городской голова Хернандес Нбиару, также не захотевший оставить свою семью в поселке, сказал, что они могут сдаться при условии, что солдаты разрешат трем гуарани и одному бельгийскому иезуиту с детьми и женщинами вернуться домой, тогда сами они сдадутся, в противном случае будут сражаться, как решил сражаться Николас Неенгуиро и с ним все индейцы и иезуиты в Консепсьоне и Сан-Мигеле, и вместе со своими детьми и отцами-иезуитами они уйдут на небеса, в Страну Без Зла. Когда переговорщик вернулся к своим, оттуда был слышен прерывистый смех, приказы, бряцание оружия, топот лошадиных копыт, и бандейранты немедленно на них напали. Последнее, что Симон видел, прежде чем ему связали ноги и втолкнули в повозку, была маленькая Тереса. Португальский верховой на скаку подхватил ее, болтающую ногами, и поднял на лошадь. Deo grattas [121], – закричала она в ужасе или, может, в неожиданном прозрении, а то и просто потому, что подумала, что слова эти и португальские и страшный человек с ножом в руке их поймет, Gratias tibi, Domine [122]; услышав это, всадник на какой-то миг задержал нож в воздухе, потом засмеялся, – Хоао, – закричал он кому-то, кто подбрасывал огонь под крышу деревянной хижины, – Хоао, ты слышал? Маленькая зверушка говорит по-латыни. – Она благодарит тебя, – сказал Хоао и коротко засмеялся, а тот перерезал девочке горло, это было последнее, что видел Симон, и сейчас все это у него перед глазами: маленькая Тереса, которую португальский всадник поднял к себе на седло, быстрым движением перерезал ей горло и, отшвырнув, как тряпку, как кусок падали, поехал дальше. Так умер этот агнец Божий, эта красивая и умная девочка, которая незадолго перед тем научилась говорить нежным голоском: Deo gratias, gratias tibi, Domine… ее убил на скаку вооруженный всадник.

Когда ему развязали ноги, так что он был в состоянии ходить, ему захотелось там же, посреди равнины, возопить в небо, в то небо, где он тогда никого не видел, зареветь подобно быку, закричать так громко, из самой утробы, чтобы эхо отдавалось от неба, чтобы сам Бог там, наверху, в Стране Без Зла, сидящий в плетеном кресле, услышал, что тут, внизу, происходит, чтобы шевельнулся и взглянул сюда, если случайно как раз в это время смотрел куда-то в другую сторону, может быть, на Азию, чтобы крик его был слышен и генералу Игнасио Висконти, и папе Бенедикту, и провинциалу Матиасу Штробелю, и супериору Иносенсу Херверу, чтобы вопль этот раздавался в коридорах люблянского и всех других иезуитских коллегиумов, хотелось просто закричать, ибо не осталось уже никаких слов, а если бы они у него и были, кого на всем Божьем свете заинтересовало бы, почему он вопит, почему кричит, что может сказать связанный иезуит Симон Ловренц, о котором в иезуитской хронике Санта-Аны останется записанным лишь то, что он – иезуит из среднеавстрийской земли Крайна, но разве кто-нибудь когда-нибудь узнает, что он был миссионером в Индиях, что проехал на лошади из Буэнос-Айреса до Посадаса и включился в жизнь парагвайских областей, которые были осуждены на гибель, что через какой-то год отбыл оттуда, со связанными щиколотками ног, как связывают скотину; так он прошел и частично просидел на подводе весь путь через страну миссионов и значительную часть лесов до Сан-Паулу, откуда его, связанного, как галерника, отправили в Лиссабон, где чуть было не поставили перед судом инквизиции. Хроника некоего отбытия, возвращения после пребывания в миссионах не говорит ничего, если в нее не включается бурная внутренняя борьба между покорностью, послушностью, perinde ас cadaver [124], и, с другой стороны, твердым убеждением, что, согласно разуму, нужно было остаться там, на земле обетованной, отметина которой будет на нем вечно, перед глазами останется красный грунт площади в Санта-Ане, а в ушах – утренний барабан и пение индейских детей, это сохранится на всю жизнь, до последнего дня. Симон Ловренц был уже в Сан-Паулу, его везли на корабль насильно, будто он какой-то галерник, а не член ордена Иисуса, не сын Игнатия Лойолы, и тогда он увидел, как собирается в поход огромная армия, пушки, конница… но ведь святой Игнатий тоже был воином, неужели он ничего не может сделать с этим войском? Симон видел, как отправляется в путь бандейра – страшные полчища, ему не надо было задавать вопрос, куда идут эти мамелюки, жестокая солдатня. Он знал, что иезуиты и гуарани не смогут защититься от этих головорезов, иезуиты – потому, что под угрозой смертного греха не смеют сражаться, те же из них, что все-таки будут это делать, кончат жизнь с простреленным черепом или перерезанным горлом, а гуарани – потому, что слишком мало сил, много раз они защищались, но сейчас не смогут, ведь на них наступает артиллерия, конница с грохотом ее копыт, и прежде чем пушка отца Клюгера выстрелит хотя бы раз, Санта-Ана будет растоптана. Красная земля напьется крови гуаранийских бойцов, их детей и жен, а также крови тех отцов-иезуитов, которые останутся, чтобы сражаться во имя Господне… но ведь и первый воин ордена, что там, на небесах, был в своей жизни воином, отец наш, отец ордена Игнатий, дон Иниго Лопес де Рекальде был офицером, неужели и он ничего не может сделать?