Иезуитов, пойманных в разных частях миссионов, привезли в Лиссабон через полгода после сильнейшего землетрясения, почти полностью разрушившего город. Всюду чувствовался смрад, всюду поднималась пыль, город все еще дрожал от страха, в то время как его граждане занимались убийствами в парагвайских областях; Бог страшно разгневался на город, но вопреки этому убивать португальцы не перестали, а здесь они ползали между развалинами, как черви, вместе с пылью вздымался к небу и кадильный дым, всюду молились, отовсюду слышались восклицания: Kyrie eleison! Christe eleison! [125] Иезуитов поместили в развалинах какого-то монастырского здания посреди города, нет, это была не тюрьма, а помещение временного пребывания: здесь они должны будут подписать обязательство, что никогда больше не вернутся в Индии, а иначе… А иначе с ними может случиться то, что случилось сразу же после землетрясения с группой иезуитов, которых люто ненавидели в этой стране: их обвинили, будто это именно они, и никто другой, накликали на город землетрясение, и их, в их черных сутанах, сожгли на кострах, и народ на какое-то время вздохнул с облегчением: наказание было особенно справедливым потому, что ведь это как раз они придумали инквизицию, а сейчас эта инквизиция, которую тем временем прибрали к рукам доминиканцы, осудила их на сожжение, и они великолепно горели на кострах… И когда в Лиссабоне сквозь дырявую крышу Симон видел свой клочок неба, на котором был Бог, когда он смотрел на этот клочок, грудь его распирало от гнева, возникали решительные упреки, в такие ночи не было никакого смирения даже перед Всевышним, а уж перед ректором, супериором или генералом в Риме – тем более. Он знал, что Бог видит происходящее в этот миг в миссионах, может, видит и тех братьев, что остались с индейцами и сейчас сражаются, может, как раз в этот миг кому-нибудь из них португальская пуля пробила голову или копье продырявило сердце, может, среди убитых индейцев лежит или плывет по реке Парана патер Бергер, создавший консерваторию для славных маленьких индейцев-гуарани, Он все видит, все знает, и Симону Ловренцу в Лиссабоне никак не понять, почему Он это допускает и почему должна была умереть маленькая Тереса с удивительно прекрасными словами на устах, других она не знала и, может, думала, что эти слова спасут ей жизнь… может быть. Зачем, Отче, Ты послал нас туда, за океан, зачем извлек меня из какого-то холодного коридора, из придела Ксаверия и перенес туда, за моря, зачем было в моем сердце упование, не для того ли, чтобы я увидал справедливость, добро и даже красоту? Или для того, чтобы теперь все было уничтожено, перебито, расстреляно, разграблено – зачем? С помощью какой теологии, какого толкования Священного писания можно это понять? Бог входит в человека через причастие, и кто был более открыт для этого, чем краснокожие люди из Индий, которые еще вчера жили в лесах, а сегодня пели… на латыни… и печатали книги, разве это не доказательство, что добро и красота приходят с причастием, и, в конце концов, это полезно, в конце концов, они стали жить намного лучше; кто может уразуметь, почему все это должно погибнуть и погибнуть именно таким образом, что великое дело уничтожают христиане, принадлежащие Святой Католической Церкви, и что приказ покинуть миссионы отдал генерал ордена по указанию Папы, ибо Папа попал под влияние испанского короля, который оказался под влиянием своей сестры, а та, в свою очередь, угождала португальскому министру Помбалу, и кто тут поймет – почему, когда создавалась эта цепочка, приведшая к эвакуации миссионеров, Бог не сказал лишь однажды: нет! Но Бог этого не сказал, он не разорвал цепочку, не разорвал ее и Папа, и генерал не заявил то, что обязан был заявить: нет! Теперь эта цепочка порождает зло, многих братьев ведет к смерти, индейцев гуарани – в рабство или в леса к диким зверям, а Симона Ловренца и других братьев, тех, что не испанцы, а австрийцы, бельгийцы, голландцы, его и других отцов-иезуитов, рабочую скотину, – сюда, где он сейчас лежит, ночуя в грязи, в разрушенном Лиссабоне, в городе, где по развалинам ползают люди, множество людей, как в большом муравейнике, и где спустя полгода после землетрясения все еще ощущается трупный запах, как ощущался он в тот день, когда маленькая Тереса приветствовала епископа из Асунсьона; глядя на рваное небо над собой, Симон Ловренц не понимает, ровно ничего не понимает, viperinde ас cadaver ему уже не может помочь. И то, что неясно Симону Ловренцу, понятно ли по крайней мере генералу Висконти в Риме или папе Бенедикту, четырнадцатому Папе, носящему это имя? Эти двое слышали отчаянные просьбы отца Матиаса Штробеля, они обо всем подробно были осведомлены. Мои глаза, привыкшие к коридорам Дома ордена Иисуса, к темным холодным вечерам, глаза мои, которые я привык опускать долу, потому что только так можно было следовать заповеди покорности, послушности и отказа от собственной воли, вдруг широко открылись, там сиял свет святого присутствия и ума, через человеческие дела совершавший чудеса, это был величайший успех ордена иезуитов со времени его создания. Когда Бог взглянул туда, в сторону больших водопадов, там возникла новая земля обетованная, а гуарани стали избранным народом. И все, что он, Симон, видел, когда прибыл туда, они сделали сами, только вначале их что-то озарило, приход иезуитов, крест и свет, потом, все шло само собой, никто не мог остановить то, что Бог привел в действие в этой прекрасной дикой стране, даже португальские переселенцы, создавшие свое войско-бандейру, для того чтобы покорить крещеных дикарей и черных иезуитов вместе с ними. С самого начала они не могли постигнуть, что лесные люди способны воспринять благовествование креста, с еще большим недоверием и удивлением следили они за ростом поселков и возведением церквей, успешным развитием земледелия, распространением всеобщей грамотности, музыки и живописи и, наконец, книгопечатания. Эти лесные существа научились печатать книги; из составных частей, привезенных из Европы, соорудили печатный станок, патер Кристиан кое-что сделал собственными руками, и они напечатали книгу Sermonesy exemples en lengua Guarani. И все это было создано благодаря единому взгляду Божиему.

И когда Бог на какой-то миг отвел свой взгляд, может быть, посмотрел на черную Африку, там уже горели поселки, нож уже перерезал горло маленькой Тересе, и когда он снова оглянется – для Бога это мгновение, для нас – несколько десятилетий, – то в миссионах будут только развалины. Прости и помилуй меня, Отче, что я так размышляю, на душе у меня черно, выйду из ордена, буду просить, чтобы меня отпустили.

Братья утешались молитвой, духовными упражнениями, пускались в догадки, куда их пошлют – обратно во Францию, обратно в Голландию, обратно в Чехию, туда, где холодные коридоры и долгие зимы, с которыми они расстались уже в самом начале своего пути и о которых почти забыли, как забыли матерей и братьев, отцов и сестер; здесь они, по соглашению с португальскими властями, скрывали свою принадлежность к ордену и ходили в пестрых одеждах, более похожие на группу каких-то торговцев, задержавшихся в городе, где было землетрясение, потому что если бы они появились в черных сутанах, люди могли бы их перебить, как крыс, – таковыми они их и считали – крысами, вызвавшими столько горя, землетрясение, несколько таких крыс они поджарили на костре, иезуиты тайком ходили на пристань, где ловили новости о событиях по ту сторону океана, братья становились Симону все более чужими, он не хотел иметь со всем этим ничего общего, не хотел ничего слышать, ничего видеть, так или иначе, все новости были плохими: не только португальская бандейра из Сан-Паулу, но и испанские землевладельцы из Буэнос-Айреса двинулись на миссионы, всюду было предательство, зло, Симон затыкал уши, но все-таки как-то ночью услышал шепот: супериор Санта-Аны Иносенс Хервер умер от какой-то заразной болезни во время переселения. Примерно через месяц прибыл посланник ордена из Мадрида, он тоже скрывался под обычной одеждой – появился, как тень, приполз к ним после общения с лиссабонским прелатом, но среди них сразу же стал решительным и могущественным, заявив: вы подпишете обязательство, что больше никогда туда не вернетесь, никогда не вернетесь. Поедете в Рим, а те, что пожелают, возвратятся в Дома, из которых вышли. Орден знает, что вы будете послушны, в ордене нет свободы выбора. Тот, кто этого не сделает, кто не подпишет обязательство и не отправится куда надо, тому нет спасения, его ждет самое страшное: он будет изгнан, отлучен и, без чьего бы то ни было проклятия, будет проклят, блуждая без помощи и без сострадания до последнего своего дня.