Когда к нам дальние гости наезжают, удивляются.

— Неужто, — говорят, — у вас всего два надела? Мужчин-то ведь трое.

Объясняй им тут, что я после передела земельного родился.

Да что — я! Вон апай с мамой день-деньской трудятся. Жнут, полют, молотят, лен да коноплю дергают, картошку копают, за скотиной ходят, воду носят, печки топят — все хозяйство на них! А земли им не полагается. Их, правда, никто не попрекает, но подчас, когда апай сидит, опустив голову, и еле отщипывает от куска, мне кажется, совестится она, что безземельная…

Наутро, как в поле выезжать, мама распахнула перед нами ворота, хлебам урожая, а нам доброй работы пожелала.

— Да будет так! — сказал отец.

Лицо у него нынче не хмурилось. Да и утро не было хмурым, день нарождался ясный, веселый. Над клетью, красуясь на солнце переливчатой грудкой, заливался скворец, чирикали воробьи на заборе, голуби под застрехой ворковали.

Сейчас, наверное, повсюду, нагрузившись, как и мы, боронами да саба́нами[20], семенами да лукошками, торопились в поле пахари.

— Кому яички попадутся, а? — спрашиваю я у отца.

В этот день, кто первым на пути встретится, тому яйцо положено дать. Таков обычай.

Поглядел отец в одну, в другую сторону и засмеялся:

— Кому же еще? Вон он!

С верхнего порядка в наш конец трусил на сером вислоухом мерине дядя Гибаш.

Отец вынул из лукошка пару яиц вареных, протянул ему:

— Удачлив же ты, Гибадулла́! Таки получил севальные яички! Носом, что ли, чуешь?

— Х-хы! — усмехнулся дядя Гибаш. — У счастливых, сказывают, удача завсегда к кончику носа пристроится. Верно, стало быть…

Когда мы добрались до пашни, отец прошел в середину поля и, копнув рукой, взял горсть земли. Он мял и тискал ее, перекладывал из ладони в ладонь, даже понюхал.

— Гм, тепла полного нету… — бормотал он. — Посеять-то посеешь, а вдруг не выклюнется, заглохнет. Ладно бы, коли солнышко подмогло!.. А подождать, так время можно упустить. — Но потом, кинув взгляд на соседние полосы и на солнце, которое уже пригревать стало, отец поднялся на ноги: — Ну, положимся на волю аллаха!

Отец насыпал в лукошко пшеницы и сверху больше десятка яиц наложил. Повесив лукошко через плечо, он еще потоптался на месте, оборачивался лицом то в одну, то в другую сторону — к ветру, значит, примерялся.

— Так, стало быть… — проговорил он и, прочтя молитву, кинул первую пригоршню: — В добрый бы час! На счастье детям, на благо скотинушке…

С каждым взмахом его руки семена с шурканьем ударялись о лукошко и рассыпались по земле. С каждым взмахом падало вместе с зерном одно-два яйца. Так издревле начинали сев. Тучные, верили, взойдут тогда хлеба, крупное созреет семя.

И не только это. Весною, ступая в первый раз на пашню, слово земле надо молвить. Мама научила меня ему. Вот я с тем словом и начал боронить вслед за отцом:

— Поле-поле, силою меня награди, силою шести коней награди, десятижды шесть возов хлеба уроди!..

Яиц в лукошке с семенами хватило ненадолго. Они валялись там и сям, белые, чужеродные здесь. Отец обернулся, посмотрел на них, как бы жалеючи, и крикнул мне:

— Собери!

Что-то очень расстроенный был отец, когда от дальнего края пашни обратно шел. Закончив гон, снял с себя лукошко и, ругаясь, землю шагом стал вымерять.

— О-от жадный, о-от глаз ненасытный!

В это время приехал со своим малым хозяин соседнего клина Галимджан-абзы.

— Бог в помочь! — пожелал он нам и, сняв шапку, принялся обтирать запотевшую голову.

У Галимджана и лошадь была рыжей масти, и сам он с сыном были огненно-рыжие. Оттого небось и прозвали его Сарником[21].

Отец протянул им обоим по паре яиц.

— Бери, Галимджан, бери! — сказал он. — Уж так заведено, первый день сева нынче. А вот на долю чужую не зарься, совесть имей!

У Сарника даже челюсть нижняя отвисла.

— Ты вроде намекаешь на что, Башир-абзы… Упаси бог! Напраслина какая-то!

— Да не упас, значит, бог. Ведомо ли тебе, Галимджан, что святее всего в мире? Честность! Деды завет нам этот оставили. Сгибни, в огне сгори, но совести своей не рушь!

Галимджан-абзы растерянно водил шапкой по голове — то назад ее сдвигал, то вперед.

— Слава богу, нечем вроде попрекать-то меня…

— Есть чем, есть! Нас и без того жмут, да так, что кости трещат. Только и осталось, что душа не вышла. С этой вот стороны, — отец показал рукой, — Цызга́н-дьявол поля наши прихватил, с той — черпаковский помещик. И ежели вдобавок ты мою землю к своей припашешь, я — твою, что же у нас получится?

— Погоди, Башир-абзы, говори напрямик: что случилось?

— Вот что! — И отец широким, мерным шагом пошел по краю Галимджанова клина.

— Ну, сколько вышло шагов? Восемнадцать? Да еще лишку будет на два следа. Теперь промеряем мою пашню… Пятнадцать, шестнадцать с половиной! Семнадцати нет!

— Ежели что по ошибке вышло, ненароком… Небось этот рыжий черт в твою сторону завернул, когда межу пропахивали!.. — Галимджан сердито замахнулся на свою лошадь.

Отец уже начинал вскипать, и взгляд у него стал злее, и голос запальчивей:

— Ха-ай, Галимджан! Ха-ай, пустобрех! Чего же этот рыжий черт по ошибке в мою пользу от твоего клина не запахал?!.

— Сам дивлюсь, сосед, и впрямь чудно!

— Не дивись, Галимджан, не дивись, лучше признайся по правде, будь мужчиной. Ежели бы впервой… Ведь ты и у Барсуковой тропы от моего надела на два шага земли прирезал, тоже у Буйды́ — на полтора шага… Совесть-то у тебя где?

Сарник потоптался на месте и, отбросив сжатую в кулаке яичную скорлупу, сказал решительно:

— Я признаюсь, Башир-абзы, с покаянием сердечным признаюсь! А насчет совести… Совесть-то у меня самая что ни на есть правильная. На нее мне обижаться не приходится. Вот, к примеру, начинаю я пахать, совесть моя в тот же момент упреждает: «Не вздумай, Галимджан, на чужую делянку залезать. Так ведь не слушает корыстная рука! Вбок тянет лошадь, на цельный сошник соседскую землю отхватывает! Вот что меня задачит, Башир-абзы!

Отец, поглаживая усы, наклонился над лукошком. Мне показалось, что улыбнулся он.

— Рука ли тому виной, совесть ли — это уж ты сам разбирайся. А межу перепаши! Не трожь мою делянку!

— Коли засеяно даже?

— Именно! Коли даже семена успел вложить! Так вот, сосед Галимджан!

Отец гон за гоном шел впереди, сеял, а я боронил. Та самая наша кобыла с «отмерзшим» глазом, проваливаясь по лодыжки, тащилась по рыхлой пашне. За ней, оставляя влажный след, дергаясь и качаясь, волочилась борона с железными зубьями. А немного позади, поклевывая червей, важно, точно занятые чем-то серьезным, вышагивали вороны. По всей округе — от овинов до реки Ишны́ — трудились на полях крестьяне: пахали, сеяли, боронили. Звякали где-то сабаны, пофыркивали лошади. То справа, то слева раздавались понукание, посвист, окрики, которые и услышишь-то лишь весной на пашне.

— Ну-ка, животина! Но, но!..

— Ишь, ленивец, шагай живей!

У плугарей своя острастка на лошадок. Стоит тем чуть оступиться, как раздаются грозные голоса:

— Не шати, изведи тебя мор!

— Борозда!

Когда внезапно наступала тишина, из лесу глухо доносилось кукование. Да что кукушки! Высоко в небе заливались вешние певцы — жаворонки!

Я шел бороздой, прислушиваясь к переливчатым их голосам, как меня окликнул Ахмет. Он остановил на дороге парную запряжку, тянувшую сабан, и зашагал по пашне ко мне. Нынче он нанялся работать до осени к Бикбула́ту. Приставив руку ко лбу, Ахмет уставился в небо. Его конопатое лицо сияло, точно снизошло на него в эту минуту великое счастье.

— Ну и заливаются же птички, а? Если бы так же вот петь, чтобы людей до сердца пронимать!

— Ты сам славно поёшь. Тебя ни одна тетка без слез слушать не может.