Жаворонки вон до слез не доводят, а слушать их — одно удовольствие! Знать бы, о чем поют?..
Хорошо было стоять на пашне, вдыхать всей грудью влажный, терпкий дух земли, слушать звонкий гомон несущихся со всех сторон голосов. Только тут взялся откуда-то старик Бикбулат.
— Ты чего застыл, орясина? — заорал он на Ахмета. — Работать за тебя кто будет?
Ахмет побежал к своим лошадям. Я снова принялся боронить и все думал об Ахмете, о жаворонках…
— Куда, куда? — вдруг услышал я окрик отца. — Не видишь, что вкось прешь?
А все эта клятая вороная! Стоит мне отвести глаза, она в момент гребет в сторону!
— Но, но! — замахал я, озлившись, вожжой. — Как огрею по хребтине!
Отец вскоре отсеялся и, оставив меня одного боронить, пошел на другой клин.
— Смотри, — предупредил он, — до полудня три краты пройдешься.
Теперь каждый, кто мимо проходил, ко мне обращался с добрым словом:
— Бог в помочь, Гумер!
И я старался отвечать сдержанно, как истый хлебопашец:
— Будь здоров!
Но ребята постарше, увидев, что я по-взрослому, надев холщовый передник и посвистывая, иду за бороной, начинали ухмыляться. А которые поозорней, еще подшучивали:
— Эй, упало, упало!
Если поверишь им, остановишь лошадь да спросишь: «Где? Что?» — на всю пашню осрамишься.
«Филин-филя, простофиля! — загогочут они тогда. — Не видел разве? Кобыла твоя кругляшок обронила!»
Отец вернулся с дальнего клина и пошел, поглядывая на пашни, вниз по меже. Немного отставая от него, шагал за бороной я и никак не мог понять, видит он, как я стараюсь, или нет.
Когда мы дошли до конца полосы, взглянул отец на поле, смежное с нашим, и даже языком прищелкнул:
— Ай-ха-ай! Чья же это работа?
Тут как раз отборонился недавно малый, которого звали Минза́ем. Этот Минзай в рост еще не вошел, а уж все умел: и на гармошке здорово играл и на кубы́зе[22], когда девушки плясали, подыгрывал. А то натягивал вощеную нитку меж бычьих пузырей и через пузырь из дома в дом с дружками разговаривал.
Увидел отец Минзаеву работу и лицом посветлел.
— Ишь какой парнишка! — покачал он головой, любуясь тянувшимися в ряд ровными следами зубьев бороны. — Гм! Довел до дела, не бугрится нигде, не комится. Пух, а не земля! Вот уж где получат урожай! Верный урожай!
Пашня у Минзая и в самом деле лежала гладкая из конца в конец, точно гребешком ее прочесали.
А у меня на полосе и тут и там глыбы с лошадиную голову торчали неразбитые. И такие виднелись места, с которыми борона не поздоровалась даже. Что за штука? Как же я не заметил ничего?
А отец все Минзая нахваливал:
— Вот это работа так работа! След-то от бороны ряд в ряд, как по нитке, нижется! Ты на завороты погляди, на завороты! Будто чекменный воротник, на машинке простроченный!
Теперь наша полоса показалась мне еще более неприглядной. Я уже и смотреть на нее не хотел. А все из-за черной шайтанки. Это она со своим «отмерзшим» глазом вкривь да вкось вихляла!
Однако сколько я ни старался свалить все на вороную, где-то в душе шевелилось сознание и своей вины. Да и зависть стала забирать. Ну, сказал я себе, все равно забороную точно так, как Минзай! Все равно!
Так и бороновал после обеда.
Правда, отец не очень меня расхваливал, но достаточно было и того, что он в усы улыбался, когда вдоль делянки проходил.
Вечером в тот день, как улегся я, так и закружилась у меня перед глазами пашня. Дергалась и подскакивала борона, а за ней бесконечной черной тесьмой стелились по земле ровные следы железных зубьев.
КТО НАРОД ОБИДИТ — ДОБРА НЕ УВИДИТ
I
— Этот, что ли, сынок учиться пойдет? — спросил гость.
— Он самый, — ответил отец. — Пора уж, а то знай шары гоняет.
— Вон какой славный у тебя джигит! Надо, надо знаний набираться, закону божьему учиться. Пусть растет разумным, благонравным.
Так, попивая чай, они беседовали. Разговор все-таки вел отец.
— Нынче-то не станут притеснять детей, как прежде? — спросил он.
— Кто его знает. Наперед поручиться не могу. Ведь Тирэ́нти-стражник еще у нас, в деревне. Только и подстерегает!
— Гляди-ка, а! Когда старший сын учился, тоже страху нагоняли. Бывало, прибежит, плачет: стражник, мол, книги у всех отобрал. Или вовсе трясется с испугу: в подполе, мол, сидели, спасались.
— Что верно, то верно. Налетят нежданно-негаданно. И урядник и стражник…
Отец пододвинул гостю масло и мед.
— И чего стражник вцепился в нас? Неужто царь ничего про то не ведает?
— Царь в выси, мы в низи.
— Не доходит до него, а то пожалел бы небось.
— Он один, нас много. Всех не нажалеется!
— С землей тут мыкаемся, — продолжал отец, — а на наших исконных землях помещики сидят. Скрутили мужика…
Муэдзин перевернул пустую чашку вверх дном — напился, значит.
— Испросим у аллаха терпения, — сказал он со смиренным видом. — Будем помнить его завет: «Рабов моих, что без ропота приемлют ниспосланные мной страдания и злосчастья, одарю вечным раем!»
— А что остается, как не терпеть? — ответил отец и, вынув из кармана три копейки, протянул муэдзину.
— Благодарствую за угощение. Ну, воздадим аллаху…
Муэдзин поднял руки чуть не до самых глаз и начал беззвучно читать молитву. Его реденькая, клином бородка смешно подергивалась, и губы шевелились беспрестанно, будто он горошину во рту перекатывал. Тут отец, сидевший, как и муэдзин, подняв руки, толкнул меня локтем. Я тоже раскрыл ладони и старательно зашевелил губами.
II
Наутро мне дали двухкопеечную монетку, полешко, и я, повесив через плечо холщовую сумку с книжкой, отправился к муэдзину «набираться знаний».
Дом муэдзина, как и наш, был в два яруса, только большой и крепкий. Ребят к моему приходу набилось в нижней горнице до отказа. Тут собрались мои ровесники, мальчишки и девчонки. У каждого в руках была маленькая книжка — «Иманша́рт»[23]. Кто пришел раньше, сидел на саке у глухой стены, большинство же разместились рядами прямо на полу, и каждый, заглядывая в книжку и стараясь перекричать других, повторял заданный урок.
При моем появлении кто-то громко крикнул:
— Новый ученик!
Девочки сразу зашебуршились и, скашивая глаза то на меня, то на Миннису, зашептались друг с другом. А Минниса, точно кто иголкой ее кольнул, вздрогнула и круто повернулась к окошку.
Я бросил полешко в запечье, уселся неподалеку от двери и стал дожидаться, когда спустится к нам абста́й[24], жена муэдзина.
Ребята очень скоро позабыли обо мне и снова принялись зубрить во весь голос. А я как-то невольно посмотрел на Миннису и заметил, что она тоже кинула взгляд в мою сторону, но тут же отвернулась и начала показывать соседней девочке буквы.
Хи-и, хвальбишка! Я вынул из сумки новенький «Иманшарт» и стал разглядывать нарисованные на первой странице сады, минареты с полумесяцем на макушке. Однако сколько я ни старался не слушать, из сорока звенящих голосов в уши мне лез голос одной Миннисы:
— А это что за буква? Видишь, похожа на блюдце…
После долгого ожидания на лестнице сначала показались носки вышитых сапожек, потом — пола широкого платья, наконец перед нами предстала сама Фатима́-абстай. Высокая, статная и белолицая.