К горлу моему подступил комок и, увидев, что Мухамметджан-джизни тихо направился к выходу, я поспешил за ним. Но отец опять подозвал меня:
— Вернется брат… поразмыслите… кому дом на себя принять. Тебе ведь всё книги… Да ладно, образумишься еще. — Он обвел глазами комнату, как будто хотел увериться, что мы одни. — Брату не сразу отписывай… про меня. Поначалу напиши, что приболел. Потом — что мало, мол, надежды. Месяца через два-три… Понял?
У меня перехватило горло:
— Понял…
V
Дом, проводивший покойника… В нем каждый угол наводит ужас, холодит душу тягостной пустотой. Перешагиваешь, возвратясь с поля, порог, и глаза сами собой оглядывают саке, словно надеются увидеть отца, улегшегося передохнуть.
А просыпаешься утром, посмотришь на бешмет, что висит на костыльке у двери, и опять содрогнешься. Нет больше отца, нет…
Дом, проводивший покойника… Теперь парнишки обрывали песни, когда шли мимо нас с гармонью, и прохожие примолкали.
Задолго до времени пришлось мне проститься с мальчишечьей порой. А ныне и вовсе я остался единственным мужчиной в семье. Мы с вороной каждый день еще до рассвета отправлялись на пашню. Каждый день проходили мимо кладбища, где на взлобке виднелась могила отца. И чудилось, знает отец, что мы раньше всех в деревне принимаемся за пахоту. Ну, а если и не знает, все равно, он был бы мной доволен.
Однажды приехал я с пашни пополдничать. Не успел и лошадь под навес поставить, как во двор зашел Бикбулат.
— Как дела? — сказал он хмуро, не глядя на меня.
Я что-то пробурчал в ответ. У нас мужчины, когда приходят к кому, непременно скажут: «Салям-алейкум!» Обидно стало, что старик и за человека меня не счел, не только не поздоровался, как должно, даже по имени не назвал!
Он безо всякого подошел к стоявшему у забора плугу, громыхнул цепью, качнул его несколько раз и спросил, не оборачиваясь:
— Справляешься с пахотой?
— Ничего. Коли лошадь тянет, плуг пашет.
— Отец, покойник, должен мне остался. Когда отдашь?
— Не до долгов нам в последнее время, Бикбулат-абзы. Сами знаете.
— Ведь с летошнего года волочится…
— Так вы и про то знаете, что болел отец, заработать не мог.
Бикбулат как-то чудно оттопырил большой палец и, почесывая им бороду, оглядел наш неказистый, под лубяной крышей дом, вросший в землю по самые окна, крытые соломой дворовые строения и опять спросил:
— Ну? Платить-то думаешь?
Во мне все кипело: как мог он в такие горестные дни из-за пяти рублей долгу хватать нас за горло?
— Заплачу, конечно.
— Когда? Чем заплатишь?
Тут мама подозвала меня к сеням.
— Что делать-то будем, коли плуг отберет? — зашептала она тревожно. — Еще и пары не все подняли, озимые осенью как посеешь? Поди скажи: «Не сомневайся, мол, Бикбулат-абзы, вернем долг. Ежели деньгами не осилим, в жатву отработаем». Да посмирнее говори! Чего стоишь-то? Иди, не упрямься!
Но меня ничто не заставило бы сейчас повторить эти слова.
Бикбулат ухватился за плуг. Он, видно, слышал, о чем говорила мама, и выжидающе посмотрел на меня:
— Ну, молодой петух, как-то ты кукарекнешь?
Меня так и подмывало бросить ему в лицо что-нибудь язвительное, да что я мог сказать?
— Забирай! — с яростью крикнул я, задыхаясь от злости, и зашагал к воротам.
— Ишь, гордец нищий! — зарычал Бикбулат. — Отцовы повадки!
— Не трожь отца!
Все во мне бушевало! Лучше останемся без плуга, думал я, но уж кланяться, умолять не стану! И не обернусь, пусть делает что хочет!
Я уже сворачивал за угол дома, как услышал позади грохот. Не выдержал все-таки, взглянул краешком глаза. Бикбулат, хоть и выволок плуг на улицу, не стал тащить дальше, повалил, поддав ногой, и, ругаясь на чем свет стоит, пошел к своему двору.
ЗЕМЛЯ, СВОБОДА!
I
Впереди всех, наигрывая на скрипке, шел Кирюш. Вот он, совсем как на кряшенской свадьбе, стал приплясывать.
То проваливаясь в снег, то выбираясь на середину дороги, он подпрыгивал, подскакивал бочком и вдруг, взмахнув над головой скрипкой, выкрикивал:
— Миколая смахнули! Царю по шапке дали! Сыпь-пляши, нету больше царя!
— Царя скинули! Слабода! — раздались еще голоса.
— Слабода! Нету царя!
С обеих сторон улицы со скрипом, скрежетом отворялись ворота, молодежь выскакивала, накинув на себя что попало, и вливалась в бурлящую толпу. У ворот сгрудились солдатки. Они шмыгали носами, утирали подолами фартуков глаза:
— Ой, подружки! Ежели б эта слабода войну скорее прикончила!
— К добру бы только!
— Про мужей-то наших что говорят? Вернут ли их?
Вскоре к ним присоединилась тетушка Зифа и всех успокоила.
— Войне конец! Как же иначе? — заявила она. — Вместе с царем и енералы его полетят. А без енералов кто станет воевать?
Некоторые мужики с сомнением прислушивались к шуму — разговору и, нахлобучив пониже шапку, уходили подальше от греха к себе домой.
С кряшенской стороны, скособочив, точно курица, голову, появилась бабушка Бикэ. Как сказали ей про царя, рука у нее словно сама по себе вскинулась вверх, но повисла на полдороге. Видно, хотела бабушка перекреститься, да смешалась под устремленными на нее насмешливыми взглядами. И разобраться не успела, добрый был тот слух или недобрый.
— Ой, косподи! Ой, аллак мой! — забормотала она, испуганно поглядывая по сторонам единственным своим глазом. — Не то в колове у меня помутилось, не то свету конец настал, — не пойму я ничего. Как можно без царя-то? В небе — аллак, на земле — царь! Повсюду так, спокон веков! Вон ведь и стаду пастух требуется. Как же без нево?!
— У тебя же на одну два аллаха, бабушка Бикэ, — засмеялась Сахибджамал. — Мало их тебе?
— Вот уж ни к чему кобылой ржать, — рассердилась бабушка Бикэ. — Соображать надо, ежели не курячьи мозки в колове. О больших делак разковор идет, о царе.
Тем временем людской поток двинулся дальше. Вскоре звуки скрипки и гул голосов доносился уже со стороны Заречья.
Деревня бурлила. Впервые с тех пор, как началась война, лица людей посветлели, впервые слышались веселые голоса.
II
В караулке теперь постоянно толпился народ. Там с утра до вечера толковали о новостях. Ждали вестей о земле, о разных переменах, облегчениях.
Мухамметджан-солдат, что ни день, гнал лошадь в Арск, а то и в Казань.
Староста тоже накатывал арскую дорогу. Только самые важные, интересующие нас новости привозил Мухамметджан-солдат.
— Помните урядника, у которого борода была точно у царя Николая? Как свергли царя, он тут же в Питер подался, работать устроился при брательнике-матросе!
— Матрос, стало быть, у него брат? То-то он тогда за разговоры никого не посадил, не тронул…
— И в уезде и в волости новое начальство! Вместо губернатора — комиссары.
— Какая нам польза от того, что начальство новое? — ворчали мужики. — Начальство новое, а дела старые, законы те же! Почему войну не прекратят?
— Вот именно! — оживлялся Мухамметджан-солдат, словно этого только и ждал от них. — Верно вы учуяли! Как было, так и осталось. Оттого и война не кончается!
День проходил за днем, месяц — за месяцем, война все бушевала; в деревню шли похоронки, из деревни без конца вывозили хлеб, гнали скотину.
Весной перед севом мирские сходки растягивались на целый день. Увечные солдаты и голытьба до хрипоты шумели об одном и том же:
— С войной обещали покончить — не покончили, солдат не вернули. Землю обещали дать — не дали! На черта нам такая слабода? Земля нам нужна, земля!