Нельзя сказать, что голландские чиновники были рады предложению немецкого антрепренера. Громадный интерес у рядовых зрителей и прохладное отношение со стороны официальных лиц — так можно охарактеризовать обстановку, которая сложилась во время выступлений советского цирка в Роттердаме. Советские артисты выступали в городе семь дней. Из них пять дней напор зрителя должна была сдерживать конная полиция, напрасно стремившаяся погасить страсти и интерес к невиданным здесь гастролям. И все же эти старания не пропали даром. Словно стремясь взять «реванш» за успех советского цирка в Роттердаме, голландские власти запретили гастроли в Гельзенкирхене. Причины объяснялись сбивчиво и невразумительно. Однако какой-то чиновник проговорился, что запрет был наложен из-за успеха советского цирка, «дабы не подрывать авторитет голландских артистов».

Такой «мотив» наши артисты встречали в своей практике впервые, и Попов решил высмеять этот факт публично. На последнем представлении в Роттердаме он вышел на манеж с огромным, похожим на могильную плиту висячим замком, на котором было написано: «Гельзенкирхен». Положив его на манеж, артист с комической скорбью стал на колени у этой «могилы», показывая всем своим видом, что отнятого злыми силами не вернешь. Зрители, знавшие из газет об инциденте, прекрасно поняли сатиру клоуна. Бурными аплодисментами они выражали свое одобрение советскому артисту.

От гастролей в Западной Германии у советских артистов осталось сложное впечатление. Так же как и во Франции, Англии и Бельгии, толпились по вечерам зрители у входа в цирк, восторженно и шумно приветствовали советских артистов, так же окружали Попова на улицах, протягивая для автографа блокноты, так же приходили за кулисы, чтобы выразить свое восхищение, так же писали письма, звонили по телефону. Но, несмотря на искренность и радушие, советские артисты чувствовали напряженную политическую атмосферу, в которой жила страна. Теплым мартовским днем наш цирковой коллектив приехал в Кёльн, один из крупнейших центров ФРГ. В городе царило какое-то лихорадочное возбуждение. Обилие «солдатских» газетных листков в киосках, многочисленные вывески «союзов ветеранов войны», демонстрации реваншистской организации «Стальной шлем» — все это и многое другое делало пребывание здесь советских людей неуютным.

В первое же воскресное утро Попов с товарищами отправился на прогулку в машине, ему хотелось посмотреть Кёльн. Однако, не проехав и километра, советские артисты обнаружили, что за ними следует полицейская машина с группой дюжих молодцов. Такой «почетный эскорт» никак не входил в планы Попова и мог только испортить поездку. Несколько раз он пытался оторваться от своих «опекунов», но это не удавалось. Видно, у них был немалый опыт в слежке. Попов решил использовать свой профессиональный опыт. Затормозив у тротуара, он вошел в цветочный магазин. Через стекло витрины увидел, что шпики беззастенчиво подкатили вплотную к его машине. Это и было нужно Попову. Он решил «перепутать» машины и, выйдя из магазина с цветами, направился прямо к полицейскому автомобилю и сел в него. Полицейские в ужасе безмолвно смотрели оловянными глазами на артиста, не решаясь обратиться к нему. Наконец один из них сказал что-то по-немецки. Олег, естественно, не понял, и только после двух просительных фраз, произнесенных полицейским на ломаном русском языке, он «обнаружил свою ошибку» и с очаровательной улыбкой вышел из чужой машины, заставив одного из шпиков нести цветы до своего автомобиля. Испытав такое унижение, полицейские больше не преследовали Попова.

Не менее беспокойная обстановка была и во Франкфурте-на-Майне. Здесь, правда, преобладала уже не немецкая, а американская военщина. Моторизованные американские части наводнили город потоками машин. Аварии случались чуть ли не ежечасно, а в день приезда советского цирка на главной автостраде города был поставлен своеобразный рекорд — столкнулись четыре машины, погибло тридцать два человека, ранены сорок. Тракторы и вертолеты растаскивали обломки...

Несмотря на трудные гастроли, советские артисты по-прежнему сохраняли здоровое настроение, чувство товарищества и взаимной поддержки. Этот дух улавливали все, кто входил в цирк, будь то зрители или гости за кулисами. Немецкие коллеги говорили, что в обществе советских артистов они отдыхают душой. Их можно было понять. Выступая в Штутгарте, Олег Попов обнаружил на окраине города шапито, принадлежащее наследнице известной немецкой цирковой фамилии Паоле Буш. В свободный день советские артисты приехали на представление немецких артистов. Но какова была их горечь, когда они узнали, что цирк Паолы Буш доживает свои последние дни! Полуголодные артисты в изношенных трико выступали под дырявым брезентом шапито. Несмотря на высокий профессионализм, они не могли блеснуть мастерством в своих номерах. Несколько плохих сборов окончательно подорвали и без того шаткое материальное положение цирка. Попов предложил дать представление в пользу немецких артистов. Его поддержала вся труппа и Маттнер. На следующий день по городу были расклеены афиши, извещавшие об этом «шефском спектакле». Но осуществить благородное начинание советских артистов помешали силы, о которых они не подозревали. Хозяева некоторых немецких цирков, заинтересованные в разорении конкурента, пригрозили Маттнеру сорвать гастроли Московского цирка в ФРГ, если он поддержит предложение советской труппы. Тем временем на улицах Штутгарта появился автобус с надписью: «Советский цирк». Наемные молодчики, маскируясь «под москвичей», быстро объездили улицы и площади и сорвали все афиши, сообщавшие о спектакле в пользу цирка Буш.

Так бизнес наложил вето на чувства интернационального братства цирковых артистов.

Газеты по-прежнему печатали сенсационные статьи о Попове. Его называли «не только шутником, но и художником мирового класса», «руководящей мыслью всей программы».

«Он напоминает нам медиума-спирита,— писала дорт-мундская газета «Рундшау»,— вокруг которого волшебным образом вращается все действие. Для нас совершенно нова манера Попова высмеивать в паузах прошедшие цирковые номера. Это очень хорошо. Это вносит мягкую струю юмора и непосредственности в великолепную по мастерству советскую цирковую программу».

И в то же время было немало домыслов, выдумок и лжи. То и дело журналисты утверждали, что Олег Попов миллионер, ибо он «получает процент со смеха», что он — новое оружие советской пропаганды и пр.

Но все газеты сходились в одном: что искусство Попова— продукт только советской школы, и оживленно обсуждали преимущества государственного цирка перед частным.

Но газетные статьи были далеки от того непосредственного восторга, каким встречали артиста зрители. Горячую встречу устроили ему в Дортмунде — центре Рурской области. Здесь среди зрителей преобладали шахтеры, металлурги, металлисты. Узнав, что Попов родился в семье рабочего-металлиста, они пригласили его посетить металлургический завод, и, когда он приехал, рабочие водили его по цехам в стальной каске доменщика, как своего товарища.

Почта по-прежнему приносила Попову немало писем. Помимо записок от собирателей автографов здесь были строки, полные признательности и восторга за необыкновенное искусство. Многие связывали успех советского цирка с общими достижениями Советского Союза в науке, технике, искусстве и спорте.

«Уважаемый друг! Вы разрешите так назвать Вас,— читал Попов в одном письме.— Я пишу это письмо по-русски, хотя в нем, наверное, немало ошибок. Несколько лет я прожил в Советском Союзе как военнопленный с 1943 года и, несмотря на это, стал другом советского народа. Когда я возвратился на родину, то постепенно забыл русский язык, которому учился в плену. А теперь так получилось, что я вспомнил его, и это письмо — первое в моей жизни, написанное по-русски. Я хочу поблагодарить Вас и всех артистов цирка за высококачественное искусство и за тот привет от советского народа, который Вы нам передали. Я только простой человек, не поэт, не дипломат. Пишу, как сердце говорит: я и моя жена счастливы, что видели Вас в Германии. Просим Вас приезжать к нам чаще! Вам, всем артистам и всему великому вашему народу — сердечный привет. Ганс Брендель. Франкфурт-на-Майне».