В этом же году Иммануил Кант получил степень магистра, а 27 сентября звание приват-доцента за научную работу о принципах метафизического познания. Семья Канта была не шотландского, как считал сам философ, а куршского^{73} происхождения. Отец Иоганн Георг женился на дочери кёнигсбергского владельца шорной мастерской Каспара Ройтера. В его доме по адресу Ближний Пригород 22, родился 22 апреля 1724 года сын Иммануил. Так как его родители были пиетистами, он обучался во Фридрихсколлегии, но сам он пиетистом не стал. Дальнейшее образование он получил в Альбертине, а после смерти отца вынужден был стать домашним учителем в провинции. И только теперь началась его научная карьера. Никто не думал о войне, когда 31-летний доцент выступил перед восемнадцатью слушателями со своей первой лекцией.

Впервые в истории русские и пруссаки воевали друг против друга в Семилетней войне, впервые русские войска вступили на прусскую землю. Это произошло лишь в середине лета на второй год войны. В Кёнигсберге на случай серьёзной опасности провели некоторые приготовления. Архивы учреждений, сокровища библиотек и церковное серебро доставили в Кюстрин, где они всю войну хранились в казематах крепости. Валы под воздействием времени разрушились, их невозможно было быстро восстановить. Было сформировано народное ополчение, но оно не было готово участвовать в настоящих боевых действиях. Наибольшим достижением города стал заём в 90000 таперов, который собирался для короля — первый военный заём в истории Германии. Кёнигсберг отметил прусские победы при Россбахе и Лейтене. И лишь после того, как прусский корпус Левальдта отозвали в Померанию, когда в начале января 1758 года прусские учреждения и последние солдаты покинули город, в Кёнигсберге смирились с мыслью, что город будет занят врагом.

Депутация, посетившая в Каймене русского генерала Фермора, подписала 21 января акт о капитуляции, после чего город сдался без боя, получив взамен подтверждение всех прав и свобод. Учреждения могли продолжать работу, служащие, присягнувшие на верность царице, оставались на своих местах; городские кассы не подвергались конфискации, почтовая связь и торговля не нарушались; даже расквартирование проводилось по прусскому образцу, то есть центральная часть города и дома, которым были дарованы привилегии, оставались свободными. На следующий день Фермор торжественно вступил в Кёнигсберг. По его желанию его встречали как князя — с колокольным звоном, барабанным боем и фанфарами; в замке ждала верхушка власти и сословий, оставшаяся в стране. 24 января — этот день выбрали преднамеренно, так как это был день рождения короля, — жители Кёнигсберга присягнули царице Елизавете: власти в Замковой церкви, горожане — в альтштадской.

Методы оккупации в те времена были намного гуманнее, чем позднее. Русские солдаты соблюдали хорошую дисциплину; большинство офицеров высших чинов было из остзейских немцев и получило французское воспитание, как, впрочем, и вся европейская аристократия. Для граждан почти не существовало ограничений ни в свободе передвижения, ни в хозяйственной деятельности. Оккупация мало что изменила во внешнем облике города, только прусский орел всюду заменили русским двуглавым орлом, в том числе и в шапке «Королевской привилегией издаваемых прусских известий о, государстве, войне и мире». Губернатор со своим штабом занял замок, дав команду на окончание строительных работ, начатых Унфридтом. Штайндаммская церковь была перестроена для православного богослужения и с большой помпезностью освящена архимандритом Ефремом. В остальных случаях русские оккупационные власти не реквизировали помещений для себя, так как в учреждениях и церквах продолжали служить прусские чиновники и прежние пасторы. Разница состояла лишь в том, что теперь чиновники работали под не очень обременительным надзором остзейского немца-контролёра, назначенного губернатором. Пасторы же призывали молиться не за короля, как прежде, а за царицу. Русские оказывали большое уважение университету и не трогали свободы образования, чему в значительной степени способствовало угодничество многих профессоров. Новые власти участвовали в торжественных мероприятиях университета и требовали от своих офицеров посещать лекции, в том числе и лекции по математике и фортификации приват-доцента Канта. Русские офицеры были желанными гостями в ложах и у коммерсантов, участвовали в балах, саночных выездах и маскарадах. Жители Кёнигсберга отваживались курить на улице табак и научились пить пунш; их нравы стали более свободными. Рубль был активнее, чем талер. Стиль жизни получил налёт атмосферы петербургского общества.

Так как царица рассматривала Восточную Пруссию не как завоёванную страну, а как часть своей империи, то русские, вопреки своим обычаям, не разграбили Кёнигсберг и не подвергли людей депортации. Однако оккупация привела к перераспределению ролей в торговле. Хотя связь с Берлином не прерывалась и почта почти нормально функционировала через Данциг, но граница с Литвой стала открытой, а в порту исчез прусский флаг и на первое место выдвинулся данцигский. Большие трудности доставляло многообразие денежных знаков и переустройство финансов, пока губернатор не ввёл вновь в обращение кёнигсбергские монеты, отчеканив на них портрет царицы.

Ремесленники и купцы Кёнигсберга хорошо заработали на оккупационных властях. Многие ремесленники откликались на многочисленные запросы русской армии. Купцы зарабатывали на военных поставках и торговле зерном. Братья Адольф и Фридрих Сатургусы и молодой Райнхольд Фаренхайд заложили основы своего богатства именно в эти годы. Отход русских частей после восхождения на престол царя Петра Ⅲ дал Сатургусам и их друзьям-коммерсантам ещё одну возможность для выгодной сделки: закупить в магазинах русской армии партии зерна и муки. Но радость от полученных барышей несколько снизилась из-за контрибуции, которую губернатор наложил на страну. Из суммы в один миллион талеров только на Кенигсберг пришлось две трети. И даже освобождённые от налогов горожане на этот раз, к своему раздражению, обязаны были платить. Депутация кёнигсбергских купцов смогла добиться в Петербурге снижения контрибуции до суммы в три миллиона гульденов. Когда губернатор, не получив ещё первую, наложил повторную контрибуцию в том же размере, то делегация купцов, снабжённая хорошими деньгами на взятки, договорилась об уменьшении суммы и более выгодных условиях её выплаты.

Мир, заключённый царём с Фридрихом Великим 5 мая 1762 года, в Кёнигсберге обнародовали 5 июля. Горожане освобождались от данной присяги, портреты царицы удалили из присутственных мест и заменили портретами прусского короля. 10 июля пруссаки и русские вместе праздновали именины императрицы Екатерины. Но через несколько дней после убийства Петра Ⅲ и восхождения на престол новой царицы, заключённый мир был отменён. Зависимость Восточной Пруссии от России была вновь восстановлена. И лишь 6 августа всё это объявили недоразумением. 21 февраля в Кёнигсберг прибыл королевский фельдъегерь, которого сопровождали 30 дудевших в рожки ямщиков. Он принёс известие о мире, заключённом 15 февраля в Хубертусбурге*. Торжественным благодарственным молебном 13 марта закончилось военное время и время русских.

Фридрих Великий не простил жителям Восточной Пруссии того, что они присягали на верность царице. Даже 200 тысяч таперов, переданных королю кёнигсбергскими купцами сразу же после ухода русских, и заверения гумбинненского президента палат Домхардта, остававшегося во время оккупации в стране и руководившего теперь палатой и в Кёнигсберге, в том, что купцы «своим бескорыстием и находчивостью проявили себя верными подданными Его королевского Величества», не смогли смягчить гнев короля. Он никогда больше не приезжал в Восточную Пруссию.

Сопротивление в смысле подпольного движения или же партизанской войны не были в духе времени. Драки между горожанами и русскими солдатами, возникавшие время от времени, не имели политического значения. За весь период пребывания у власти русских произошёл только один случай, который можно охарактеризовать как «сопротивление». Придворный проповедник Даниэль Генрих Арнольдт использовал при принудительном праздновании русской победы при Кунерсдорфе слова пророка Михея: «Не радуйся, моя противница, что я низложен; я снова поднимусь». Этот смелый человек избежал ссылки в Сибирь только потому, что заболел в заключении. Когда в Рождественский пост он с церковной кафедры должен был извиниться, то раздались крики «Пожар, пожар». Возникла паника. В результате извинение не состоялось. Губернатор ограничился в конце концов объяснением Арнольдта, из которого исходило, что тот не намеревался обижать царицу.