Кант лишь изредка навещал Хаманна, но тот часто бывал у него в гостях, хотя мы и не можем причислить его к числу постоянных гостей Канта. У обоих были общие друзья и общие интересы, но оба являлись суверенными величинами в области духа, и таковыми они видели друг друга. Логика Канта и ирония Хаманна, ясность ума одного и глубина убеждения другого были тем светочем, которым Кёнигсберг освещал немецкую духовную жизнь, как никогда ранее в своей истории.
Хаманн покинул Кёнигсберг в 1787 году и вскоре после этого умер в Мюнстере. Хиппель умер в 1795 году. Кант пережил обоих. В 1793 году он издал свой труд «О религии в границах чистого разума»{81}, который привёл к конфликту с ортодоксальным министром Вёльнером; в 1796 году он прекратил чтение лекций; 12 февраля 1804 года Кант умер на восьмидесятом году своей жизни. Весь город находился в трауре. Каждый житель Кёнигсберга знал этого небольшого ростом, но великого человека, хотя и не всякий ведал, почему он так знаменит. 28 февраля необозримая траурная процессия провожала умершего от дома, в котором он скончался, до профессорского склепа у собора: профессора и студенты, друзья и сограждане, а также весь офицерский корпус гарнизона во главе с генералом Вильгельмом Магнуеом фон Брюннеком.
Родной город не всегда свято хранил память о своём великом гражданине. Варварством стал снос его жилого дома в 1893 году. Улица Принцессинштрассе, на которой он находился, в 1924 году, в год 200-летнего юбилея Канта, переименовали в Кантштрассе. Его наследие развеялось по всему свету, но остатки его с картинами и другими предметами, напоминающими о Канте, хранились и демонстрировались с 1927 года в Музее истории города. Его друзья ежегодно в день смерти, а позднее в день его рождения (22 апреля) собирались на памятный обед. Так возникла начатая «Обществом друзей Канта» традиция — собираться на званый «бобовый обед»{82}, — которую и сегодня продолжают в Гёггингене. И только через 50 лет после смерти Канта наступило время, когда стали ставить памятники не только королям по крови, но и королям духа. Воодушевленные инициативой граждан города Торна, которые в 1853 году установили памятник своему земляку Копернику, состоятельные горожане Кёнигсберга решили оказать Канту честь и установить ему памятник. Это было последнее произведение скульптора Кристиана Даниэля Рауха. Когда в 1857 году отлили статую, не хватило денег на пьедестал. И только в 1864 году памятник установили за домом Канта, лицом к площади Кайзер-Вильгельм-Платц. Через 20 лет он оказался помехой для транспорта (Шлоссштрассе) и обрёл окончательно свое скромное место перед новым зданием университета, у парка Кёнигсгартен, неподалеку от конной статуи Фридриха Вильгельма Ⅲ, возвышавшейся над Парадной площадью. Сегодня памятник считается пропавшим; на пьедестале совдепы установили бюст Тельмана.
Ещё один памятник Кёнигсберга имеет особую историю. Курфюрст Фридрих Ⅲ поручил придворному архитектору Андреасу Шлютеру изготовить его бронзовую статую. Когда она в 1698 году была готова, то ей не сразу нашлось достойного применения. Спустя целый век Фридрих Вильгельм Ⅲ, следуя совету Фридриха Леопольда фон Шрёттера, подарил ее восточно-прусским сословиям в честь столетия коронации короля. Шрёттер выбрал ей даже место напротив замка, приказав по проекту Шадова закрыть стеной казарменный двор. Памятник открыли 3 августа 1802 года в день рождения Фридриха Вильгельма Ⅲ. И этот памятник, с художественной точки зрения наиболее ценный из всех, какими когда-либо обладал Кёнигсберг, сегодня тоже считается пропавшим. Символично, что Кёнигсберг в конце своего классического столетия обратился к событию, которое произошло в начале века. Статуя была выполнена в стиле барокко, каким себя сам видел первый король, но собрание 1802 года не походило на собрание 1701 года. Наступало новое время.
Крах и новый подъём
Перед катастрофой
Духовный мир Кёнигсберга своеобразным «прусским образом» объединил французскую мечту о свободе и монархические взгляды. Философия Руссо и права человека, завоёванные революцией{83}, окрыляли приверженцев Просвещения в их вере в человеческую суть и в задачи государства. Но сколько бы они ни пытались теоретически быть республиканцами, они всё же оставались верными королю пруссаками. Поэтому реформам после краха не нужны были ни новые идеи, ни новые люди. Большинство идей существовало уже раньше, большинство законов были уже запланированы. Таким образом, старая Пруссия могла обновиться без кровавой революции.
В Кёнигсберге развитие событий во Франции поначалу встретили с симпатией, переросшей, однако, вскоре в отвращение, когда кровавое господство якобинцев осквернило идею свободы. И в Кёнигсберге восхищались Наполеоном, хотя и в меньшей степени, чем в Веймаре{84}. Кёнигсбергский директор полиции Иоганн Готтфрид Фрай выразил, пожалуй, общую точку зрения, высоко оценив энергичность Наполеона, но отказав ему в нравственном величии, так как насилие для него было выше законности. Прусские чиновники, преисполненные верой в идеалы космополитического Просвещения, не хотели, чтобы новая эпоха свободы и равенства начиналась с насилия, предпочитая идти к ней через образование и воспитание. Поэтому годы, когда Наполеон подчинил себе пол-Европы, в Пруссии не были омрачены предчувствием надвигающейся беды.
Даже Генрих фон Клейст, постоянно пребывавший в депрессии, сравнивал время своего пребывания в Кёнигсберге с попыткой, хотя и неудавшейся, спастись в гавани спокойствия после крушения жизни. С мая 1805 по январь 1807 года поэт состоял на службе в кёнигсбергской палате военных и государственных имуществ. Он ежедневно отправлялся в замок из своей квартиры на Лёбенихтской Ланггассе, пока не взял в августе 1806 года отпуск, из которого на службу уже не вернулся. В это время он закончил комедию «Разбитый кувшин» и работал над комедией «Амфитрион», новеллой «Михаэль Кольхаас» и трагедией «Пентесилея». Человеком, стоявшим близко к нему и которого он посвятил в свою работу, была госпожа фон Штегеманн. Впрочем, весь ушедший в себя поэт не производил в кёнигсбергском обществе хорошего впечатления. Он держался в стороне от романтического круга, который тогда образовался в Кёнигсберге и центральной фигурой которого был молодой Макс фон Шенкендорфф со своим мужским союзом поэтов «Венок Балтийского моря».
Клейст и Шенкендорфф бывали также в замке у президента государственной палаты Ханса Якоба фон Ауэрсвальда, жена которого, Альбертине, по словам Крауса, настоящая Аспазия{85}, охотно собирала вокруг себя молодёжь и способствовала не одной женитьбе. Более свободное обхождение, чем в замке, было в салонах двух бюргерских женщин, моральная эмансипация которых значительно опережала правовую. Иоганна, жена врача Вильяма Мотерби, превратила свой дом у рынка Торфмаркт в центр остроумного общения. Легко поддаваясь своим изменчивым чувствам, Иоганна в 1809 году так же легко очаровала Вильгельма фон Гумбольдта, как и позднее Эрнста Моритца Арндта. Страстная любовь к студенту медицины Иоганну Фридриху Диффенбаху, который был на 11 лет моложе её, привела в конце концов к разрыву брачного союза, давно уже находившегося под угрозой распада. Но и второй брак, с Диффенбахом, ставшим между тем известным хирургом в Берлине, закончился разводом.
Мотерби и его жена, Шенкендорфф и Ахим фон Арним, который не-которое время находился в Кёнигсберге, часто посещали салон Генриэтты Барклай. Здесь читали романтическую литературу и произведения Якоба Бёме. Шенкендорфф, домашний учитель детей Барклаев, считался в их доме своим человеком и боготворил эту женщину, которая была на 10 лет старше его, как свою музу. Пользовавшаяся известностью госпожа фон Крюденер превратила литературные встречи в салоне Барклаев в молебны. После самоубийства Барклая Генриэтта и её подруга Крюденер уехали в Карлсруэ, поближе к Юнг-Штиллингу. Шенкендорфф последовал за своей музой и женился на ней в 1812 году в Карлсруэ.