«Врагами народа» в хозяйственной деятельности, по мнению догматиков НСДАП, являлись не только евреи, но и торговые дома, потребительские общества, магазины единых цен. Победил тут всё-таки здравый экономический смысл. Эти предприятия, если того требовали обстоятельства, «аризировались», что означало их продажу за бесценок своим партайгеноссе, но продолжали существовать, хотя уже под другим именем.

Этому в немалой степени способствовала речь рейхсминистра по развитию промышленности Шахта, которую он произнёс при открытии ярмарки в Доме техники в 1935 году. К ужасу Гёббельса, её распространили по радио и в частном порядке отпечатали по заказу Рейхсбанка. Речь являла собой голос разума в сплошном пропагандистском потоке.

В промышленности преуспевали только те фирмы, которые занимались строительством или военными поставками. Торговля, а именно внешняя торговля сильно сократилась, так как рейхсмарка за рубежом не ценилась и только внутри страны искусственно поддерживалась. Начало второй мировой войны помогло эти признаки упадка скрыть прежде, чем они стали ясны народу.

Для развития культуры партия предпринимала определённые шаги, но только в области своих интересов. Действовали театр, концерты, выставки, но все они регламентировались. Свободного искусства не существовало. Даже музыка, раздававшаяся каждое утро и каждый вечер с башен замка, подверглась «унификации» и перешла в ведение оркестра гитлерюгенда, который исполнял всё те же старые хоралы. Большой популярностью пользовались концерты новых оркестров рейхснера. Еврейские актёры увольнялись; исполнение произведений еврейских композиторов, так же, как п постановка драм еврейских авторов запрещались. Национал-социалистическое общество «Сила через радость»^{146} заняла место распущенных обществ любителей театра и заботилось о том, чтобы посещались драмы Йоста и Биллингера. Кёнигсберг перестал быть обителью современной музыки и литературы.

Приметы надвигающейся беды потомкам более очевидны, чем современникам. Милитаризация воспринималась не как подготовка к войне, а как восстановление суверенитета. По-другому обстояло дело с накоплением продовольственных резервов, проводимое под знаком выполнения четырёхлетнего плана страны и реализации немецко-советского договора по поставкам. Многим должно было показаться странным, что, несмотря ка хороший урожай в собственной стране, склады тем не менее заполнялись русской пшеницей, кукурузой и ячменём. Зерном в большом количестве набивались даже танцевальные и спортивные залы, в одном только Доме техники, называемом теперь «Шлагетерхауз», хранилось 8000 тонн ржи. В августе морским путём в Восточную Пруссию прибыли войска, высадившиеся в Кёнигсберге и Пиллау. И когда Риббентропп на обратном пути из Москвы сделал остановку в Кёнигсберге и стало известно о подписанном им договоре со Сталиным (без секретного протокола), стало ясно, что Гитлер умышленно создавал кризисную ситуацию. То, что в итоге это привело к мировой войне, было его виной, но не намерением. Настроение масс в начале войны было другим, чем в 1914 году — отсутствовали эйфория и страх. Их заменила определённая решительная готовность и вера в фюрера и Вермахт. Каждый старался выполнить свой долг, а те там наверху должны уж бы ли знать, куда это может привести. Кроме того, мобилизация не воспринималась как нечто драматичное, так как велась уже давно. Каждый человек стал винтиком автоматически развивавшегося процесса и должен был ему подчиняться.

Только на первом этапе польской кампании Кёнигсоерг являлся исходным плацдармом. Когда же военные действия перекинулись на запад, то Кёнигсберг стал городом арсеналов и подготовки солдат в большом масштабе. Предприятия работали для военных нужд, особенно верфь Шихау, которая во время войны стала крупнейшим предприятием Кёнигсберга и где трудилось 19000 человек. Примерно 9000 из них являлись завербованными иностранными рабочими, среди которых было много французов. И до самого окончания войны здесь отсутствовали рабочие выступления, впрочем, так же как и рабская эксплуатация людей. Генеральный директор Родин снабжал своих рабочих зарубежными газетами, проявлял заботу об их обеспечении и дальнейшем образовании.

Война против Советской России ещё больше подняла значение Кёнигсберга. Отсюда, из Восточной Пруссии, навстречу своим победам и поражениям выступили две войсковые группы, состоявшие из нескольких армий. Люди очень скоро привыкли к множеству командных центров, вспомогательных частей, лазаретов и служб обеспечения. Они стали обыденностью. И отдельные налёты советских бомбардировщиков не могли омрачить создавшуюся картину. Факт перезахоронения останков поэта Вальтера Флекса, погибшего в 1916 году на острове Эзель, на новое военное кладбище у ворот Закхаймер Тор вызвал меньший интерес, чем открытие в замке выставки «Янтарной комнаты», вывезенной из Екатерининского дворца в Царском Селе. В ту чёрную пору войны решилась судьба кёнигсбергских евреев. Их депортировали в Ригу и Терезиенштадт. Дальнейшая их участь, так же, как их число и подробности транспортировки, неизвестны. Никто из них не пережил этот ужас. И если сегодня ещё живы евреи из Кёнигсберга, то им просто посчастливилось, так как они выехали отсюда ещё до войны.

Покушение на Гитлера 20 июля 1944 года всех привело в замешательство, однако то, что к движению сопротивления принадлежали и кёнигсбержцы: городской казначей Фритц Гёрделер, член городского магистрата советник по строительству Вальтер Швартц и его племянник, часовщик Арнольд Бистрик, — никто не знал. Фритц Гёрделер был казнён 2 марта 1945 года, через два месяца после того, как был казнён его брат Карл. Остальных отправили в Берлин, где из тюрьмы Плётцензее их освободили русские.

Разрушительным для Кёнигсберга оказался террористический акт двух ночных воздушных налётов британских самолётов. В ночь с 26 на 27 августа 1944 года около 200 самолётов разбомбили северную часть города; двумя ночами позже 600 самолётов уничтожили весь центр города. Жилые улицы, магазины, склады образовали сплошное море огня, в котором погибло около 4200 человек. 200 000 остались без крова и средств к существованию, потеряв всё нажитое. В целости остались пригороды, казармы, военные укрепления. Оба бомбовых налёта были направлены в первую очередь против гражданского населения.

Сгоревшие руины стали каменными свидетелями 700-летней истории города. Были разрушены замок и собор, старый и новый университет, старая ратуша и почти все церкви. Культурные ценности, которые удалось спасти, разместив их в погребах и бункерах или по окрестным поместьям, пропали с приходом в город Советской Армии: музейные сокровища, архивы и библиотеки. Спасти удалось лишь самую ценную часть государственного архива. В сентябре люди проложили первые тропинки в пустыне руин; наладили снабжение водой и электроэнергией, запустили некоторые трамвайные линии, развернули железнодорожное движение. Кёнигсберг как живой организм в результате этих двух бомбардировок перестал существовать. То, что последовало за этим, надо назвать агонией. Борьбу со смертью продолжали, хотя надежды на хороший исход не было.

Восточный фронт уже давно двигался в сторону восточно-прусских границ, но люди в Кёнигсберге не теряли бодрости духа; опасности не видели или не хотели видеть. 400-летний юбилей Альбертины в начале июля 1944 года уже был омрачён тенью приближавшейся катастрофы. К тому времени Красная Армия разбила слабую немецкую оборону и продвинулась далеко на запад. Всем дальновидным мероприятиям по спасению людей и материальных ценностей города гауляйтер воспрепятствовал, называя их пораженческими настроениями и угрожая карой. А когда советские войска в конце января вплотную подошли к городу, обстреливая его из артиллерии, он со своим штабом перебрался в Нойтиф на Фришской косе, симулируя по радиосвязи, что он по-прежнему пребывает в находящемся в опасности городе. Свыше 100 000 гражданских лиц находилось к тому времени в Кёнигсберге, местное население и беженцы из сельских округ с лошадьми и повозками, и около 15 000 иностранных рабочих и военнопленных. Последние боялись своих советских освободителей больше, чем немецких охранников. Перед лицом опасности с Востока образовалось нечто похожее на европейское товарищёство последнего часа. И только благодаря сознанию всеобщей опасности, а не партийной пропаганде, становившейся всё более неубедительной, жизнь в городе протекала более или менее дисциплинированно и организованно. В нём имелись газ и электроэнергия, постановления и талоны на продукты питания, люди работали и отдыхали, правда, во всё уменьшающемся объёме. Некоторые низовые партийные организации показали себя с положительной стороны, но основная заслуга по поддержанию порядка и нормальной жизни в Кёнигсберге вплоть до капитуляции принадлежит обербургомистру Вилю, оставшемуся в городе до самого конца и разделившему вместе с кёнигсбержцами горькую участь долгого плена.